невесомо

***

На четвёртый день без еды Гасса перестала чувствовать пальцы. Не сразу, нет — это было похоже на то, как если долго сидеть в одной позе, и потом внезапно заметить, что твои ноги — не твои. Только теперь не шла речь о ногах, и позу она меняла часто. Просто тело... как будто медленно решало исчезнуть. Без скандала. Без крика. По-тихому. Так, как умирают насекомые под стеклом — молча, с расправленными лапками. Утром она пошла в школу. Мама не смотрела в её сторону — та неделя снова была «адовой» по работе, и их разговоры свелись к «Поешь что-нибудь» без точек и запятых. Гасса кивала. Иногда даже улыбалась. Она держалась до третьего урока. Потом — села. Просто села на пол посреди коридора, под каким-то замазанным плакатом про заботу о здоровье. Сначала её никто не заметил. Люди проходили мимо. Кто-то подумал, что это челлендж из тиктока, кто-то — что она уронила что-то и ищет. Никто не понял, что она просто не может встать. — Гасса?.. — Это была Лера, девочка из параллели. Гасса подняла глаза. Попробовала сказать: «всё норм». Получилось: «вснор». — Ты чё... — Лера присела, дотронулась до плеча. — Ты заболела? Гасса покачала головой. В глазах плыло. Где-то вдалеке прозвенел звонок. В медкабинете ей измерили давление — 74 на 46. Медсестра помрачнела. Начала звонить. Маме? Классному? Врачу? — Ты что-нибудь ела сегодня? — Ммм. — Вчера? — …позавч... Она хотела сказать: «позавчера». Но слово ушло в никуда. Оно растворилось где-то между горлом и зубами. Вместо него — хрип. Сухой и злой. Через два дня мама всё же повела её к врачу. Тот посмотрел анализы, пожал плечами, сказал: — Тут психосоматика. Надо к психологу. Может, депрессия, РПП, подростковый кризис. Он говорил, как будто зачитывал погоду на завтра. — Не тяните, — добавил. — Это может усугубиться. Психолог в кабинете была в чёрных очках и с блокнотом, который не открыла ни разу. — Как ты себя чувствуешь, Гасса? Гасса молчала. Не из упрямства — просто язык в те дни был чем-то вроде отрубленного каната. Он не хотел подниматься с пола. — У тебя бывают мысли, что ты хочешь исчезнуть? Тишина. На левой руке — тонкий след. Не шрам. Он ещё не стал шрамом. Просто маленькая красная полоска от металлической застёжки браслета. Она делала вид, что просто чесалась. На самом деле — давила. До боли. До точки, в которой хоть что-то чувствовалось.

***

Прошло семь дней. Гасса стала спать по десять часов — но просыпалась с чувством, будто её били всю ночь. Голова была ватной, как вата, в которую закатали туман. Она путала слова. Вместо «карандаш» говорила «кактус». Вместо «можно в туалет» — «можно в окно». Учителя сперва удивлялись. Потом раздражались. А потом — просто перестали слушать. — Ты под кайфом, что ли? — спросил физик. Гасса моргнула. — Я… э… не… — Иди в медкабинет. Но она не пошла. Она села в туалете и стала рисовать ногтем на бедре. По коже. Тонкие линии. Тонкие, как нить. Сначала они были бесцветными. Потом — розовыми. Потом — немного красными. Только так она чувствовала, что ещё здесь. На обеде она садилась с подносом, на котором лежал банан и два сухаря. Смотрела на еду, как на врага. Пальцы дрожали. В голове крутилась мысль: «Ты почти дошла. Ещё немного — и исчезнешь совсем». Иногда она глотала воду. Больше ничего. Иногда — не глотала и воду. Вода делала живот тяжёлым, распухшим. А ей хотелось быть — невесомой. Как воздух. Как пыль. Мама не спрашивала. Не потому, что ей было всё равно. А потому что она не знала, как спрашивать. — Ты поела? — Угу. Гасса смотрела на неё из-под капюшона. Мама вздыхала. Падала на диван. Доставала телефон. — Я работаю, Гасс. У меня нет времени играть в угадай, что у тебя на уме. — Всё норм. — Ты выглядишь, как привидение. — Это мода. И они замолкали. На очередной сессии психолог заговорила про дневник. — Попробуй записывать свои чувства. Это помогает. Гасса начала писать. Первая запись: «Не хочу быть. Но хочу, чтобы кто-то заметил, что я не хочу быть. И от этого — только хуже.» На второй день дневник остался в рюкзаке. На третий — пропал. Кто-то вытащил. Не вернул. На четвёртый — никто не спросил. Пятна в глазах. Шумы в ушах. В голове — как будто радио играет на двух станциях одновременно. В коридоре кто-то позвал её: — Гасса! Она повернулась. Слишком резко. Потемнело. Стена обняла её, как друг, который ждал момента. Её несли в медкабинет. Третий раз за месяц. Медсестра не сказала ничего. Просто вручила маме бумагу: «Рекомендовано направление к психиатру. Поведенческие отклонения. Возможен суицидальный риск.» Мама сжала бумагу так, что та смялась. — Мне работать надо, — тихо прошептала она. — Я могу не приходить, — ответила Гасса. — Чего? — В школу. Могу не ходить. Мама посмотрела на неё. — Делай как знаешь, — выдохнула. На бедре — уже не линии, а крестики. Маленькие, ровные. Гасса рисовала их каждый вечер. Один — за каждый день, когда не съела ничего. Каждый крест — победа. Со временем психолог стала говорить формальнее. — Мы видим прогресс. — Контроль возвращается. — Самооценка — вопрос времени. Но никто не смотрел ей в глаза. Все как будто боялись. Как будто внутри неё жил демон, и если посмотреть слишком долго — он переселится. Её перестали замечать. В школе — просто молчали. Дома — не трогали. Врач сказал: «Пока вес держится — всё не критично». Психолог: «Пусть запишется через месяц». Мама: «Ты взрослая, Гасс. Я не могу жить за тебя». Гасса лежала на полу в комнате. На плече — синие круги от того, что заснула на учебнике. На экране телефона — два непрочитанных сообщения. Один от Киришимы. Другой — от спама. Она выбрала спам. И тут уже наступает момент тишины. Когда всё не то чтобы стало лучше — просто стало тише. И это пугает сильнее, чем любой крик.

***

Прошёл месяц. Гасса почти не разговаривала. Не потому что обижалась. Просто слова стали тяжелее еды. Проще было кивнуть. Или пожать плечами. Или сделать вид, что не слышала. В классе это списали на "характер". Мама — на "переходный возраст". Психолог — на "адаптацию". Она научилась сидеть, не двигаясь, по пять-шесть часов подряд. Иногда даже с открытыми глазами. Снаружи — спокойная. Внутри — как будто всё выгорело. Селфхарм стал незаметнее. Не резкие порезы — а маленькие точечные укусы ногтями. Царапины на лодыжках, которые никто не видит. Тонкая леска, обмотанная вокруг пальца. До посинения. Она перестала чувствовать голод. Потом — перестала чувствовать насыщение. Потом — перестала чувствовать вообще. Слово «хочу» исчезло из её головы. На контрольном по алгебре она просто смотрела на лист. Цифры танцевали, как крошки на подоконнике. Она нарисовала по краям страницы цветы. Пятиконечные, как звёзды. Потом — зачерпнула все чёрной ручкой. Учительница взяла тетрадь, пролистала. — Опять пусто. — Я… — Гасса попыталась заговорить. Голос был хриплый, как если бы он лежал в подвале и забыл, как звучать. — Знаешь что, Гасса. Сдавай как есть. Мне надоело тебя дёргать. Она пожала плечами. — Как скажете. Мама снова пропала в работе. Носилась с заказами, сменами, усталостью. Вечером — сериал. Однажды, когда Гасса пришла с мокрыми волосами и фингалом под глазом (упала в ванной — сама), мама даже не обратила внимания. — Ты не заболела? — Нет. — Ну и ладно. Только потом, когда уже было темно, она заглянула в комнату: — Я тебя люблю, слышишь? Гасса не ответила. — Просто у меня мозг взрывается. Не могу всё сразу. Ты не думай. Просто... И ушла. Психолог предложила групповые занятия. Гасса сходила. Один раз. Там кто-то рыдал. Кто-то кричал. Кто-то говорил про маму, которая бьёт. А она сидела и чувствовала: ей не место даже здесь. Слишком тихая для крика. Слишком спокойная для боли. Вес стоял. 43 кг. Потом — 41. Врач записал: «Стабильно. Рекомендовано наблюдение.» И больше не назначил встречу. Школа: «Пропуски не критичны, оценки средние.» Психолог: «Если не хочет — насильно не затащишь.» Гасса шла по улице. Дождь. Холод. Камни под ногами скользкие. Мир стал... серым. Не тёмным. Не страшным. А именно серым. Монотонным. Тихим. Равнодушным. Однажды Киришима написал: "Ты жива?" Она смотрела на экран три минуты. Потом написала: "Почти." Он поставил сердечко. И больше ничего. Иногда она приходила в школу. Сидела. Молчала. Смотрела в окно. Никто не подходил. Никто не звал гулять. Никто не говорил: «Ты в порядке?» Потому что всем казалось: «Она всегда такая.» Вечером — снова ванна. Вода чуть тёплая. Зеркало запотело. Она нарисовала на нём кружок. Стерла. Нарисовала снова. Потом посмотрела на себя. Рёбра. Синие подглазья. Пустые глаза. Тело — как чужое. Мысли — как снег за окном: всё идёт, и всё тает, и ничего не остаётся. Мир забыл её. И она тоже начала забывать себя. Она поняла, что теряя вес - теряет себя.

***

Четвёртая ночь без сна. Тело лежит. Голова — где-то в стороне. Мысли медленно гниют, как фрукт, оставленный на подоконнике. Тишина разливается по комнате, как вода. Она уже в стенах, под ногтями, в глазах. Телефон гудит — не звонок, не уведомление, а просто гудение. От холода. От внутреннего холода. Пальцы не нажимают. Глаза не двигаются. Ресницы не шевелятся. Всё замерло. Как будто время больше не идёт. Как будто всё остановилось на уровне «ещё чуть-чуть» — и упало. Мама не зашла. Врач не написал. Школа не напомнила. Друзья не спросили. На подоконнике — банка с водой. Цветок в ней давно сгнил. Гасса смотрит на воду. Думает: «Там я.» Прозрачная. Забытая. С немного гнилым дном. На теле — больше нет новых следов. Не потому что легче. А потому что лень. Даже боль стала не нужна. На столе — тетрадь. Чистая. Карандаш лежит поперёк, как палочка в лапше. Гасса берёт его. Медленно. Пишет: «Я не умерла. Я просто перестала быть.» Закрывает. Не прячет. Просто оставляет. И садится. На пол. Спиной к стене. Дышит. Не потому что хочет. Просто организм всё ещё делает это по привычке. И вот так. Без звука. Без свидетелей. Без трагедии. Гасса исчезает. Не умирает. Не кричит. Не исчезает физически. А именно — исчезает из истории. Как недописанная строчка. Как песня, которую выключили на полуслове. Как человек, которого не замечали слишком долго — пока он не поверил, что его и не было.

***

Следующее утро не началось. Свет упал в комнату, но ничего не изменил. Гасса сидела в том же положении, что и ночью. Спина затекла. Ноги онемели. Но она не пошевелилась. Была суббота. Никто не звал её в школу. Никто не писал. Никто не знал, что она проснулась. И она — не была уверена, что вообще спала. В телефоне — 2% заряда. Она не поставила его на зарядку. Не потому что забыла. А потому что зачем? Скоро он умрёт. И вместе с ним — все уведомления, все голосовые, все попытки напомнить ей, что она существует. Это даже не грустно. Это — естественно. Она пошла в ванную. Посмотрела в зеркало. Там была девочка. С потухшими глазами. С потрескавшимися губами. Рёбра тень отбрасывали. Кожа — прозрачная. Под ней — не жизнь, а карта вен. На шее — синяк. Откуда он? Она не помнила. На запястьях — засохшие отметки от резинки, которую она натягивала до боли. На бедре — тонкая, едва видимая надпись шариковой ручкой: «Никому.» На кухне — чайник. Она не включила его. Просто села за стол. Глаза смотрят в точку. Мир шевелится, но не для неё. Мама вернулась вечером. Шум ключей. Уставшее дыхание. Сумка. — Привет. — … — Ты ела? — Не знаю. Мама молчит. Смотрит на дочь. Долго. Но ничего не говорит. Просто уходит в свою комнату. И тогда Гасса встаёт. Берёт ручку. Лист. Пишет: "Со мной всё в порядке. Просто перестаньте спрашивать." Кладёт на стол. Аккуратно. Чтобы не порвалась бумага. В 3:07 она снова садится на пол. Руки на коленях. Голова опущена. В этом положении она остаётся до рассвета. А потом ещё дольше. Мир вращается. Люди ходят. Солнце заходит и встаёт. А Гасса — всё ещё там. Без событий. Без слов. Без мыслей. И когда наступает понедельник, её не замечают. В классе говорят: — А где эта… ну, Гасса? — Не знаю. — А, ну, она всё равно странная. И никто не звонит. Никто не стучит. Никто не приходит. И именно так она исчезает. Не драмой. Не трагедией. Не смертью. А равнодушием. Отсутствием. Сглаживанием контуров. Сначала — из мыслей. Потом — из глаз. Потом — из мира.

***

Гасса перестала считать дни. Календарь был на стене. С котёнком. Кто-то, наверно, подарил. Раньше она каждый вечер вычеркивала прошедшее. Это было почти приятно — щёлк ручкой, и день исчез. Маленькая победа. Теперь — ни одного вычёркнутого квадрата. Ни побед. Ни поражений. Просто дни, которые стоят друг на друге, как сломанные стулья в пустом актовом зале. Утром она просыпалась — не потому что спала, а потому что глаза снова открылись. Рядом — телефон. Без заряда. За окном — небо, всегда одинаковое. То ли осень. То ли весна. Она шла на кухню. Открывала шкаф. Закрывала шкаф. Пила воду. Сидела. Иногда — по два часа, не двигаясь. Слова начали выпадать. Она путала "ложка" и "ручка". Могла сказать "я поела" вместо "я попила". Или вообще — просто замолкнуть посреди фразы. — Гасса, ты... — Я... не знаю. Иногда ей казалось, что речь — это не её функция. Что говорить — это как прыгать с обрыва: страшно, неловко, и тебя всё равно никто не ловит. Психолог больше не звонила. После последней встречи, где Гасса молчала 47 минут, та сказала: — Если захочешь — приходи сама. И больше не писала. "Свобода выбора", ха. Иногда в голове раздавался шум. Глухой, низкий, как будто под водой. И всё плывло. Она могла идти по лестнице и внезапно забыть, на каком этаже живёт. Стоять перед дверью и не понимать, зачем пришла. Держать ложку — и не чувствовать её. Однажды она вышла в аптеку. Без цели. Просто ноги шли. Там пахло стерильно. Ярко. Она смотрела на витрины и думала: "Если купить всё сразу — сработает?" Но не купила. Не потому что страшно. А потому что — лень. Дома она легла. Не на кровать. На пол. Лицом в пол. Долго. Час? Два? Потом просто закрыла глаза. Не чтобы уснуть. А чтобы не видеть.