30.0

***

Гасса сидела на полу, как всегда. Согнутая. С пустым взглядом. В комнате, где всё давно перестало быть "её". Где даже запах ушёл. Осталась только тишина. Сырая, вязкая, облепляющая. На руке — резинка. Та самая. Она щёлкала ею, почти бессознательно. Не ради боли. А чтобы слышать звук, хоть какой-то. Щелчок. Тишина. Щелчок. Было почти музыкально. Почти живо. День тянулся, как гнилая жвачка. Ни начала. Ни конца. Окно — мутное. Небо — блеклое. Она даже не помнила, когда в последний раз плакала. Кажется, месяц назад. А может, год. Какая разница. И вдруг — громкий звук. Стекло. Грохот. Разбилось что-то. На кухне. Она вздрогнула. Нет, вздрогнула по-настоящему. Внутри всё подскочило, будто кто-то включил внутри неё тумблер. Сердце — бухнуло в грудь. Плечи — дёрнулись. В горле — сгусток. В животе — камень. Она вскочила. Без мысли. Просто тело пошло. На автомате. Кухня. Тарелка. Упала с полки. Ветер из приоткрытого окна толкнул дверцу, тарелка съехала, рухнула, разбилась. Всего лишь. Но… Гасса встала посреди кухни. Осколки — повсюду. И тут — волна. Резкая. Дикая. Безжалостная. Эмоция. Настоящая. Не радость. Не печаль. А паника. Сильная, хищная. Как будто хищник проснулся. Она чувствовала. И это было ужасно. Слишком ярко. Слишком громко. Словно всё тело залили бензином и подожгли. Гасса зажала рот рукой. Дыхание сбилось. Сердце стучало, как бешеное. Глаза — расширены. Она не справлялась. Она жила. И это было страшнее, чем смерть. И тогда — первая слеза. Жгучая. Как кислота. По щеке. По другой. Лицо искажает. Тело дрожит. Она плачет. Скулит. Рвётся. ЖИВЁТ. На полу — осколок. Она опускается. Хватается за него. Рука дрожит. Но она не режет себя. Она смотрит на него. Смотрит, как на живое. Как будто стекло — она сама. Разбитая. Острая. Опасная. — Я… — выдыхает она, — …я есть. Слово вырвалось. Само. Против воли. Как крик. — Я есть… — и снова. Не утверждение. Не радость. Констатация. Как диагноз. Как открытие. Она сидит на полу. В слезах. В дрожи. Среди осколков. Живая. Сильно. Больно. Необратимо. Словно в неё кто-то вдруг воткнул нервную систему обратно. Гасса прижимает руки к груди. Резинка на запястье лопнула. Слишком сильно дёрнула. Это тоже — чувствуется. И щиплет. И значит что-то. А потом — дыхание выравнивается. Медленно. Тяжело. Она поднимается. Осторожно. Словно учится ходить заново. Идёт в ванную. Включает воду. Моет руки. Осторожно. Глядит в зеркало. Впервые — смотрит себе в глаза. И они… не пустые. Ничего не изменилось. Тарелка разбилась. Всё. Мир остался тёмным. Мама всё так же молчит. Психолог не звонит. Но внутри — не мёртво. И это — пугает. "Я не знаю, как теперь быть. Когда вдруг снова могу чувствовать. Это хуже, чем боль. Потому что… теперь я точно не смогу сделать вид, что меня нет."

***

Сначала был вдох. Чистый, полный, глубокий — как будто легкие расправились впервые за месяцы. Она вдохнула и почувствовала воздух. Простой. Прохладный. Живой. И сразу же — паника. "А если я теперь всегда так? А если это не остановится? А если я сойду с ума от этих… чувств?" Она пошла по квартире — без цели. Каждый шаг — громкий. Каждое касание — яркое. Пол холодный, футболка неприятно липнет к телу, волосы колются на шее. Словно всё тело стало кожей. Нервами. Открытой раной. Окно. Она распахивает его — и на неё наваливается ветер. Свежий. Шершавый. Пахнет улицей. Пылью. Каким-то хлебом. Чужими людьми. И — снова паника. Слишком много. Слишком всё. Слишком живо. Она прижимается лбом к подоконнику. Пульс бьёт в висках. Тело дрожит. Глаза снова полны слёз. — СТОП! — вскрикивает. Но внутри — ничего не останавливается. Наоборот. Только ускоряется. Каждая мысль — как вспышка. Боль о прошлом — сразу. Страх за завтра — мгновенно. Все чувства, которые она не чувствовала месяцами — теперь здесь. Разом. Жалость. Страх. Одиночество. Ненависть к себе. Зависть. Отчаяние. Жажда тепла. Стыд. Боль. ВСЁ. ОДНОВРЕМЕННО. Она падает на колени. Сжимает кулаки. Ногти врезаются в кожу. "Зачем? ЗАЧЕМ МНЕ ЭТО? Почему не оставить меня в тишине? Почему вернуть это… это… это БОЛЬНО!" Дыхание сбивается. Грудь — сдавлена. Сердце бьётся не по ритму. Паническая атака. Она знает. Но знание — не спасает. — Не умирай, — шепчет себе. — Не умирай. Пожалуйста. Не сейчас. Она ищет точку. Любую. Вцепляется в подушку. Обнимает её как живое. Сжимает. Как будто в ней — якорь. "Я чувствую. Я чувствую. Я ЧУВСТВУЮ. И это СЛИШКОМ." В какой-то момент — она начинает рассказывать вслух. Бормотать. Быстро. Без пауз. Без логики. — Мне было семь, я забыла завтрак в садик, и все смеялись, и потом я упала с качели, и мама сказала «ничего страшного», а мне было страшно. — В пятом классе я нарисовала девочку с крыльями, а училка порвала, и я не простила. — Я помню, как папа забыл меня забрать. Помню. Всё помню. — Я хотела, чтоб кто-то обнял, но не просила. Не просила, потому что вдруг откажут. — Мне было холодно. Мне было страшно. Мне БЫЛО. МНЕ ЕСТЬ. Слова сливаются. Становятся рычанием, потом плачем. Скорченная на полу. Обхватив колени. Как комок. Как ребёнок. Потом — тишина. Снова. Но не та, как раньше. Теперь — выгоревшая. После бури. Она лежит. На боку. Влажное лицо. Распухшие веки. Грудь ещё вздрагивает. В горле — пересохло. Но где-то внутри — пусто. И одновременно — чисто. "Я не знаю, что делать с этим телом. Я не знаю, как теперь жить, если всё так остро. Но я, кажется… живу. Хоть и страшно."