ремиссия ?

***

Гасса съела банан и сказала себе: — Молодец. Проглотила слишком быстро. Мякоть размазалась по языку липким пятном, будто сладкая вата, только без радости. Она поморщилась, но почти сразу выпрямилась, поправила волосы, вытерла руки о джинсы. — Молодец, — повторила. Теперь так надо. Теперь по-другому. На холодильнике висела бумажка, которую она сама и написала: "Ем — значит иду к свободе. Каждый кусочек — шаг к жизни. Не думай, ешь." Смайлик. Она приклеила этот лист на магнитик с Парижем. Не потому что мечтала туда — просто в кухонной коробке не было других. Мама привезла его лет шесть назад, когда на работе было всё хорошо, и они даже съездили в Тулу вместе на два дня. Это был их отпуск. Тула. Сейчас гассе казалось, что тогда они были богаче, счастливее, живее. Но думать об этом — нельзя. Она поднесла ко рту вторую ложку овсянки. — Молодец, — шепнула. Горло снова сжало. Овсянка была с комочками, сварена в микроволновке — мама торопилась, и гасса сама тоже не заморачивалась. Глотаешь, запиваешь водой, и всё, считай, шаг к свободе. Она ела не потому, что хотела. А потому что нужно. Потому что это якобы правильно. Потому что психолог, на которого мама потратила треть зарплаты, сказал, что надо просто есть. Не думать, не взвешивать, не бояться. Просто. Есть. Вот она и ела. Сегодня: банан, овсянка, чай с мёдом, батончик из магазина, сыр на белом хлебе и даже чуть-чуть майонеза на макаронах. Майонез. Это вообще будто табу. А теперь — “молодец”. И каждый раз — хвалила себя. После каждой тарелки. Каждый кусок, каждую крошку. — Молодец. — Так надо. — Всё хорошо. — Ты идёшь к жизни. — Ты не больная. — Ты сильная. — Ты умница. — Ты… Иногда казалось, будто она репетирует роль. Говорит не себе, а в пустоту. Как будто мама сидит где-то рядом, но невидимая, и подслушивает. Или та психологиня в белом, с фиолетовым маникюром и кольцом на пальце. Все они ждут от неё “прогресса”. Ждут правильной гассы. Умной. Молодца. Но почему тогда становилось хуже? Она не говорила об этом маме. Не говорила никому. Потому что разве это не звучит глупо? "Я делаю всё правильно, но мне страшно." "Я ем, как велели, но внутри будто рвётся плёнка." "Я хвалю себя, но ненавижу эти слова." Разве это нормально? Она пошла в ванную и посмотрела в зеркало. Лицо было как лицо. Не опухшее, не худое — просто обычное. Щёки чуть розовые от жары, волосы собраны в небрежный пучок. Вроде всё хорошо. Но нет. Внутри — как будто кто-то шевелился. Как будто внутри живёт мокрая собака, которой не нравится, что её пинают на свет. Скулит. Ползёт обратно в темноту. — Молодец, — шепнула она зеркалу. — Молодец. Молодец. Молодец. Но с каждым разом это звучало тише.

***

Вечером она достала из шкафа печенье. То самое, которое раньше прятала на верхнюю полку, за крупами. Прежняя гасса его боялась. Обходила стороной, сторожила глазами, как врага. А теперь взяла в ладони, будто ничего страшного. Печенье было в пыльной упаковке, пачка чуть мятая. Она вскрыла её, села за стол и, не думая, откусила. — Молодец. Но вкус… не приносил ни радости, ни облегчения. Только липкий привкус сладкого крахмала и мысль: "Я сделала это. Сделала, как надо. Почему мне всё ещё плохо?" В горле стоял ком. Не от еды. От мыслей. От чего-то безымянного, густого, холодного. Она съела ещё одно. Потом третье. Потом пятое. — Молодец. — Молодец. — Молодец. Её трясло. Как будто тело говорило: хватит. Но в голове был голос — нет, ещё. Нужно. Иначе ты плохая. Иначе ты снова в болезни. Иначе мама разочаруется. Иначе ты подведёшь всех. Она шептала: — Это шаг к свободе. Это не обжорство. Это не срыв. Это правильно. — Это… правильно… Но руки дрожали. Еда уже не влезала, а она всё тянулась и тянулась, как будто таким образом пыталась доказать: я живая, я выздоравливаю, я не подвожу, я молодец, я молодец, я молодец… А потом началась тошнота. Не от еды — от чувства. Гасса встала, пошла в ванную, села на пол. Смотрела в белую раковину, как будто в пропасть. Ни слёз, ни слов. Только холод. И странная пустота. — Я… молодец? — прошептала. Но впервые слова не прозвучали, как утешение. Они звучали, как ложь.

***

Ночь. В темноте её желудок бурлил — не от голода, не от насыщения, а от тяжести. Гасса лежала на боку, обняв живот. Дышать было тяжело. Будто тело хотело сказать: ты заставляешь меня жить, но ты не спрашиваешь, как. Она снова вспомнила слова психолога: “Вы должны кормить себя с заботой, как мать кормит младенца. Не с насилием, а с любовью.” Любовью. Какая к чёрту любовь? Она кормила себя не как мать — как надзиратель. Ложка за ложкой, как будто это наказание. Как будто кто-то стоит сзади и считает: "Съела? Молодец. Нет? Слабачка. Назад в ад." Гасса перевернулась на спину, смотря в потолок. "Я просто хочу… чтобы оно перестало болеть." "Хоть где-нибудь — перестало." Но боль была везде. Даже в костях. Даже в голосе, которым она больше не говорила ни с кем. "Это ведь не ремиссия", — пришло впервые. "Это просто… другая форма войны." Теперь — с ложками вместо весов. С похвалой вместо наказаний. Но та же война. Она ест не ради себя. Не потому, что ей можно. А потому, что должна. Потому что если не ест — она "больная". А если ест — "молодец". И она выбрала быть молодцом. Даже если это вредит. Она закрыла лицо руками. "Я не молодец." "Я просто устала." И почему-то в этот момент стало чуть легче. От того, что впервые не соврала себе. Но Гасса продолжала переедать и следующие 4 месяца.

***

На кухне тикали старые часы. Их стрелки будто насмехались: "И вновь ты к нам обращаешься". Она встала, пошла в ванную. Свет был холодным, синеватым, как в больничной палате. Пол — холодный, плитка под ногами — мокрая, будто кто-то до неё уже плакал здесь. Может, и плакал. Весы стояли в углу. Чёрные, пластиковые, старые, с запавшей кнопкой «reset». Когда-то они были пыточным устройством. Потом — врагом. Потом — табу. А теперь… Теперь они были истиной. Или хотя бы надеждой на неё. Пальцы подрагивали, когда она их включала. Экран мигнул. Она встала. Медленно, будто проваливаясь в воду. Цифры загорелись. И это была не та цифра, которую она ждала. Не та, за которую так долго боролась. Не та, которую хотела выцарапать на своём теле криками, "молодцами" и мисками еды. 38.0 Только две маленькие цифры. Но они ударили в живот, горло, ноги, руки, грудь.. А самое главное, в голову, как кулак. И после него невозможно было продолжить жить. Да, для кого то эта цифра - неоспоримый идеал, но только не для Гассы. Темноволосая стояла и смотрела на цифры. Она не могла поверить что так вышло. Как так? Дышала как через воду. Как будто задыхалась и выпускала из носа воздух, но она не могла вынырнуть, поэтому захлёбывалась и оставалась в воде. А потом — Упала на колени. И заплакала. Тихо. Сначала. Потом громче. Крики и болевые вздохи вырывались из её рта. Истерика с каждым разом хлестала её новым волнами и Гасса тонула с головой. Что - то знакомое... Плечи затряслись. Руки сжались в кулаки. Всё тело — как будто пыталось свернуться обратно в кокон, куда не доберутся ни цифры, ни ложки, ни похвалы. Туда, где никто не скажет: "Молодец", за то - что Гасса стала себя мучать по - другому. — Я старалась… — выдохнула она сквозь всхлипы. — Я правда старалась. Пауза. Пару вздохов. — Я ела. Я ела всё, что говорили. Я хвалила себя. Я терпела. Почему… почему… Голос сорвался. Горло болело. Девушка не понимала почему легче не стало. Это же просто цифры, ведь так? Да? Она обхватила себя руками. Как ребёнок.. нет. Как конченая дура которая не умеет себя сдерживать! Гасса выдохнула. Легче не становится. Ни от еды, ни от её отсутствия. Ничего не помогает.

***

Такое чувство будто бы что то снова начинается.. Ах да, это же снова голодовки. Гасса уже успела "соскучиться" по ним. Вот про что говорили те, кто чувствовали прекрасное чувство "легкости" в груди после того, как они вновь начали голодать. Они прям почувствовали силу. Тоже так хочется. Теперь Гасса будет держаться даже по праздникам. И никакие то там "психологи" её в этом не остановят. (Ложь).

***

Утро. Серое, тихое, будто город спрятался под ватным одеялом. Ничего не двигалось — ни за окном, ни внутри. Гасса проснулась с опухшими глазами. Пальцы были тугими, лицо тяжёлым, как будто под ним спал слой цемента. Её не разбудил ни будильник, ни шум с улицы. Только внутреннее дрожание — не голод, не тревога, а какая-то бессмысленная вибрация, как гул в ушах после громкой музыки. Она не думала. Просто встала. Шла, не чувствуя ступней. Не дышала — просто двигалась. Открыла холодильник. Рука дрожала, когда доставала контейнер с макаронами. Потом сыр. Потом колбасу. Сметану. Печенье. Хлеб. Масло. Чуть варенья. И — майонез. Много. Больше, чем обычно позволяет себе даже "храбрая" гасса. Она поставила всё на стол. Без плана. Без разбора. Просто — всё. И села. Первые куски шли туго. Как камни. Как будто язык отказывался принимать. Но она глотала. С усилием. Запивала водой, потом не запивала вовсе. Просто — механика. Потом стало легче. Не радостно. Не вкусно. Не весело. Просто — легче. Как будто внутри кто-то сказал: "Ну раз уж ты всё равно не справилась — хоть добей." Она ела. Ложка за ложкой. Хлеб толстыми кусками. Колбасу — жирную, нарезанную слишком толсто. Печенье — сразу два, потом ещё три. Живот напрягся, как шар. В голове звенело. Но она не останавливалась. Это была не еда. Это был протест. И месть. И отчаяние. И бессилие. Она не хвалила себя. Не шептала "молодец". Просто ела. Как будто пыталась заткнуть ту дыру, которая внутри никак не закрывалась — ни "молодцом", ни цифрами на весах, ни словами психолога. Она доела всё. Потом сидела. Руки в крошках. Губы в сметане. Пальцы жирные. Она не чувствовала вкуса. Только тяжесть. И странную… тишину. Не было ни стыда. Ни гордости. Ни желания умереть. Ни желания жить. Только — ничего. И это было страшнее всего. Гасса больше не знала что делать.