Часть 6. Роза

– Слышишь, принцесса? Поет! Она свела брови, пытаясь разобрать звуки, доносящиеся сверху; в саду стояла мирная полуденная тишина, но внезапно воздух над ними закрутился в спирали – хрупкие, тонкие спирали, и зажурчал, зажурчал, зажурчал, забурлил свежей струей по гладким камешкам, и защелкал, и засвистел, и завился душистой лозой, прорастая в самое нутро. – Кто это? – шепотом, чтобы не нарушать волшебства, спросила она, и Искандер ответил, тоже шепотом, точно они вдвоем готовили заговор: – Соловей, принцесса! – Но разве он... щебечет не в сумерках? Искандер улыбнулся и хитровато, и добродушно: – Иногда природа делает исключение для тех, кто внимателен к ее звукам. Она махнула рукой, чтобы он замолчал и дал лозе пустить ростки во всем ее теле; ей казалось, что каждая ее частичка сейчас полна неизреченной сладости, и внезапно она подумала, что было бы, если бы люди тоже могли петь, вот так, как эти птицы. Голос Искандера наверняка был бы тогда жемчужным, молочно-белым, и ограничился бы этим садом, а его голос... его голос звенел бы серебром, созывая людей из дальних краев. Искандер же пел бы, конечно, только для нее одной. ___________________________________________ – Ты опоздала, – сухо заметил он, указывая на распахнутое окно. – Солнце уже взошло. На самом деле, она пришла лишь на пару мгновений позже обычного – светило еще алело на линии горизонта, и комнату Мастера пока не залил утренний свет – но в его голову явно были встроены какие-то внутренние часы, заставлявшие его делать все с отвратительной точностью и требовать ее же от других. Но у Ханум наконец – впервые за долгие дни! – было хорошее настроение, и она не позволила бы испортить его никому, даже ему. – Прости, Ангел Рока, – тем не менее, извинилась она почти небрежно, берясь за инструмент. – Твои зрачки расширены, принцесса, – произнес он внезапно. – Мне стоит беспокоиться, что ты будешь недостаточно сосредоточена на игре? Девушка покачала головой: – Нет, что ты. Я просто вспоминаю о дереве. – О дереве? – прищурился Мастер. – Искандер сказал мне, что я должна попробовать посидеть в шатре из ветвей оливы. Там не было скамейки, и мы сели прямо на землю, и я... Он молчал, выжидающе глядя на нее. – ...И я ощутила то, о чем он толковал! Как будто меня со всех сторон... обнимало множество теплых рук. – «Ma la bontà infinita ha sì gran braccia», – пробормотал он что-то совершенно непонятное себе под нос, но переспрашивать она не решилась, а вместо этого продолжала: – И потом я объяснила ему, что чувствую, а он тогда сказал, что я, я единственная среди всех, кого он знает в этих краях, кто сумел понять все это по-настоящему! И что у меня, несомненно, есть дар... Ханум и сама не понимала, зачем говорит все это ему – ее речи явно выходили за рамки обычного извинения за мнимое опоздание – но не великому же шаху, в самом деле, рассказывать об этих событиях. Если подумать, она вообще никогда не делилась с государем своими впечатлениями от окружающих ее вещей – разве что, проявляла праведный гнев в отношении государственных преступников. Интересно, каково было бы иметь отца, которому можно было бы вот так запросто описать сегодняшнее утро? Мастер терпеливо слушал ее, но при последних словах в глазницах маски блеснули искры, хотя он никак не прокомментировал эту фразу. – И мы просидели так довольно долго – вышли из дома задолго до рассвета – потому что Искандер думает, что сад лучше всего осматривать перед восходом солнца – а потом... О, потом он рассказал мне о сборе оливок! О том, как у них в деревне расстилают полотно под деревом, ножом срезают с веток плоды и кидают их на эту ткань...  Ты знал, что собирать оливки нельзя в одиночку? Что обязательно надо, чтобы полотно держали несколько человек с разных сторон, иначе оливки рассыплются... И он сказал, что я сумела бы как никто оценить красоту этого зрелища, потому что я... – Думаю, этого достаточно, – прервал он ее ледяным тоном. – Соль-мажор на две октавы. – Но я не договорила! – возразила она оскорбленно, как человек, непривычный к тому, что его перебивают. – Этого достаточно. Две октавы, – повторил Мастер. – Но я уже могу захватить и третью! Он медленно поднялся из-за стола и подошел к ней. Ей до сих пор не удавалось привыкнуть к этому: его необычайно высокий рост подавлял ее, как никогда не подавляло величие отца, несмотря на всю разницу их положений. И все же она пыталась держаться: не пристало принцессе смущаться и дрожать в присутствии... – Очень хорошо. Приступай. ...Она так и не додумала свою мысль. Его глаза точно превратились в холодные желтые зеркала, отражавшие ее собственный взгляд – и этот взгляд ей совсем не понравился. Стараясь не обращать на него внимания, она легонько нажала на смычок, представляя, что держит в руке цветок гиацинта; звук получился чистым и блестящим, как листья оливы. Несколько минут – может, часов – пролетели незаметно, заполняясь уже знакомой гаммой. Но в какой-то момент ее палец – тот, что касался струн – кажется, сбился, потеряв терпение, и ей показалось, что сам воздух вокруг затрепетал, словно колеблемая им жила. Поначалу испугавшись, она получше прислушалась и вдруг поняла, что в дрожании этом есть что-то неуловимое, нежное, лишенное всякого неудобства. И во второй раз уже осознанно повторила это движение – во второй и в третий, в четвертый и в пятый, а воздух дрожал все больше, точно идя рябью, как волны на легком бризе, и сказочное ощущение волшебной силы – умения изменить самый строй существующих явлений – заполнило ее до предела, и она, она тоже на миг ощутила себя всемогущей, как он, как отец, как... Зигзаг. Смычок, который она отчего-то уже не сжимала в руке, с резким визгом прошелся по струнам, разрушая очарование, возвращая ее к настоящему. – Остановись, мгновение, ты прекрасно, – саркастично прозвучал голос над ней. – Не так ли? Смычок играл в его руках сам по себе, без скрипки, словно ища другую жертву, и она невольно отодвинулась, вжавшись в спинку стула. – Отвечай. С какой стати ты возомнила, что можешь решать сама, когда использовать вибрато? – Ви... ви...? Что? – непонимающе нахмурилась Ханум. Зеркала треснули, выпустив наружу яростные желтые всполохи. – Полагаешь, что у тебя уже есть идеальное чутье и понимание меры? Оттого, что ты впервые в своей жалкой жизни спокойно посидела под деревом? Или понюхала весенний цветок вместо разлагающихся тел? Слова, хлещущие ее, точно бичом, вызвали ярость, которая грозила затопить все, окружающее их, включая сады, покои отца и лабораторию старого Остада. – Жалкая жизнь? Да как ты смеешь... Его глаза опасно сузились, и она нехотя проглотила окончание фразы. – Дружба – замечательное явление, – почти по слогам проговорил он, склонившись к ней так низко, что смычок чуть не вернулся на ее колени, и ее обдал запах кедра и сандала. – Но соловьи не всегда правдивы. – Неужели слушать птиц и гулять по саду – плохо? – возразила она, упрямо выставив вперед подбородок. – О нет, неплохо. Однако соловей растворяется в своей ноте и дает нам иллюзию, что и мы можем последовать его примеру. – Ты и сам – создатель иллюзий, разве нет? – возразила она дерзко. – К тому же, никто в здравом уме никогда бы не поверил в то, что человеку под силу подражать соловью в его искусстве. В желтых щелях блеснули искры. – Никто, – подтвердил он. – Но мои иллюзии никого и не обманывают. Его же иллюзии обманчивы, и потому вредны. Она поморщилась, но Мастер спокойно продолжал: – Гиацинт, принцесса – весьма угрюмый цветок. Он напомнил тебе о звоне колоколов, а они звонят по усопшим. На его лепестках вырезан предсмертный стон возлюбленного Аполлона. – Кто это – Аполлон? – против воли прошептала она. Голос его теперь завораживал, постепенно наливаясь силой: – Бог света, влюбившись в совершенство, отобрал его у северного ветра. Они начали метать диск, а заигравшись, забыли о реальном мире. Свет собственноручно разрушил своего милого, направив диск ему в голову. Смертные, разумеется, обвинили в этом преступлении не бога, а северный ветер. Но тот лишь колышет колокола, позволяя цветку вновь запеть... Она слушала, чуть приоткрыв рот, гадая, как Мастер мог узнать о ее видении, пока он не произнес: – Присмотрись к стволу дерева, когда в следующий раз сядешь под ним с Искандером. И не отрывай взгляда, что бы ты на нем не увидела. ____________________________________________ Ветер развевал ее чадру, когда она спустилась со своей смирной белой кобылы, чтобы присоединиться к отцу на плоскогорье. Ей не хотелось этой поездки, и она всячески пыталась уклониться, но воля шаха была незыблема. Ветер – не тот, северный, о котором толковал Мастер – а знакомый, сухой и жаркий, несмотря на раннюю весну, швырял ей в лицо комки пыли, которые проникали даже сквозь плотную ткань накидки. Она искоса посмотрела на государя. Он хотел, чтобы Ханум ехала на носилках, но хотя бы тут она добилась своего. Терпеть не могла напоминаний о своем женском уделе – несмотря на все привилегии ее положения, уродливая судьба все равно нет-нет да высовывала свою ящеричную головку из любой щели...  (Совсем как мелкие зеленые твари на том дереве, которых она почему-то не заметила в прошлый раз. Искандер долго удивлялся ее истошному визгу, когда она нос к носу столкнулась с гекконами, наперегонки ползающими по растрескавшейся коре). ...И зажмурилась, притворяясь, что пыль действительно попала под веки. Ей, впервые с того злосчастного урока, не хотелось видеть. Но рядом сухо кашлянули, и она неверяще распахнула глаза. Опять он. Всюду – он. Всегда – он. Преследует ее, подчиняет своей воле, не дает... дышать! – Удовлетворен ли ты тем, как продвигаются работы, великий шах? – молвил Мастер, легонько хлопнув по крупу гигантского вороного жеребца, на котором подъехал к государеву кортежу. Отец слегка прищурился, не желая обнажать своих слабостей перед подданным, какими бы способностями тот ни обладал. – Вы могли бы уже и закончить третий минарет слева, – надменно пожевал губами он. – И фонтан... Где он? Мастер грациозно развел руками: – Твои люди поистине творят чудеса, но они не всесильны. Как тебе должно быть ведомо, всесилен один лишь Аллах. Шах насупился: – Но разве я не открыл для тебя все свои тюрьмы? Всех политических заключенных направляют сюда, на строительство мавзолея! Им больше и заниматься-то нечем, кроме как работать здесь! Но один котлован они рыли почти месяц... Сдается мне, ты слишком жалеешь их, Ангел Рока! Она не хотела представлять, как сверкнули глаза в прорезях маски. – Жалею? Я? Боюсь, Ангел Рока и жалость – понятия несовместимые, о великий шах. (Об этом она кое-что могла поведать и сама, но по понятным причинам воздержалась). – Мои люди работают на износ... – Как и должно быть, – вставил шах. – ...но для того, чтобы строить, они должны есть хотя бы хлеб, а хлеба им явно не хватает. Ее грудь при этих его словах прошило какой-то ядовитой иглой, и она, впервые за весь разговор подняв голову, посмотрела прямо на него и с очаровательной улыбкой предложила: – Если им не хватает хлеба, то пусть едят пахлаву. И вновь скромно потупила глаза. Она знала, что при отце он не осмелится поднять на нее руку или опутать заклинанием, и все же порыв другого, холодного ветра пронесся в ту же секунду прямо над ее головой – но никто ничего не заметил. Никто ничего не заметил... Шах же продолжал, точно не услышав ее реплики (или и вправду не услышал?): – Кроме того, одного труда мало. Такой подвиг должен быть воистину прославлен в веках. Я велю прислать сюда лучших поэтов нашей земли, чтобы они достойно отразили строительство в своих стихотворениях. – Тебе придется выбирать, государь. Если ты желаешь, чтобы строительство закончилось быстрее, то не стоит отвлекать рабочих от дела присутствием трутней, собирающих мед на крови. – Мед на крови? – медленно повторил шах, словно не веря своим ушам. – И самый отборный, – подтвердил Мастер – она могла бы поклясться, что под маской нарисовалась презрительная усмешка. – Впрочем, – задумчиво кивнул ее отец, – мне нравится твой образ. Он и сам необычайно поэтичен и, что еще более важно, мудр. Ведь наши предки строили важнейшие из своих храмов на крови добровольных жертв... Его густой, низкий голос нещадно мучил ее слух, а солнце начало припекать, и голова заболела, особенно вокруг висков. Голоса Мастера и отца... отца и Мастера... отца и шаха... точно обволоклись сладкой патокой и отдалялись от нее в мягком тумане... Она знала, что позже ей придется поплатиться за свои необдуманные слова, но пока позволяла этой нежной дреме укутывать и укачивать ее... Точно в лодке, качающейся на песчаном холме... Да, в лодке... – Так что же, дитя мое? – резко звякнул в ее ушах чужой и неприятный тон. Ей пришлось приложить некоторые усилия, чтобы осознать, что он принадлежит государю. – Одобряешь ли ты работу нашего слуги? – Сложно, должно быть, ответить на такой вопрос, не удостоив сооружения и взглядом, – иронично отозвался Мастер вместо нее. Она ненавидела его. Но уже обернулась к востоку, которого до сих пор старательно избегала, и содрогнулась всем телом, не вынося открывшегося ей зрелища. Внизу, точно мелкие кухонные муравьи, суетились бывшие заключенные, согнанные на стройку со всех концов великой державы. Сотни, тысячи коричневых муравьев в своих одинаковых робах, носящих камни, месящих цемент, пилящих, режущих, протягивающих веревки, катящих тележки... Вдали виднелись темные ряды их бараков – простых хижин, не способных защитить от раннего зноя или поздних заморозков. Среди прочих выделялись надсмотрщики, точно уродливые кузнечики-переростки, разъезжающие между людьми на своих конях и время от времени щелкающие бичами – скорее для порядка, чем для настоящей пытки. Все это было непривычно и привычно ей одновременно: привычна чужая боль, непривычны ее условия – не тюремная камера, а площадка для созидания. А надо всей этой насекомьей суетой, на холме, возвышались белоснежные стены – взлетали воздушным строем прямо к облакам, соприкасаясь с ними в горделивом соперничестве с вавилонской башней. Кружево фасада переплеталось с солнечными лучами, и Ханум невольно задумалась, как все это могло бы выглядеть при лунном свете – должно быть, грань между камнем и лучом растворилась бы тогда до конца. И купола – те самые, точно опрокинутые небесные чаши – точно кубки – точно "колокола" – точно... – Не напоминает ли это тебе твой цветок смерти, принцесса? – донесся до нее еле слышный шепот, и она в испуге оглянулась – но он смотрел в другую сторону, а губы его изогнулись в холодной улыбке. – Скорее, покрытую инеем чащу кедров, – откликнулась она эхом, точно кто-то вложил эти странные слова ей в уста. – Ханум? – произнес шах с ноткой недовольства, и она поняла, что он не услышал ни слова из сказанного ею и... Ангелом Рока? – О да, отец, – медленно, как бы через силу проговорила она. ________________________________________________________________________________ – Я не сумела, Остад. Я не смогла этого сделать! – горестно простонала девушка, уронив голову на руки. Старик осторожно похлопал ее по узкому плечу, сейчас содрогающемуся то ли от очередной вспышки злости, то ли от обиды – она и сама не понимала, от чего именно. – Ну, ну. Бесценная повелительница, не кручинься понапрасну. Этот демон... этот полузверь... не стоит и одного твоего мизинца! – Он побеждает меня, – глухо пробормотала она. – Побеждает! И ни на йоту не доверяет мне, даже теперь, когда я уже несколько месяцев прихожу в его покои и учусь его мастерству... – О, свет очей моих, – сокрушенно пробормотал Остад. – Он холоден и сух, черств и замкнут, точно сундук золота в казне моего отца! И он смеется надо мною – о, я слышу этот смех во сне и наяву... Зачем он взял меня в ученицы, если ему нет до меня дела, если он не признает моей власти над ним? – О бесподобная, каждый носит свою собственную маску. До тех пор, пока этот человек тебя учит, он крепко держится за нее, но стоит тебе посулить ему большее, и он сам повергнет ее к твоим стопам. ___________________________________________ – У каждой розы здесь есть свое имя, – прошептал он так тихо, что девочка почти не расслышала его слов. А может, просто не поняла их? Как бы то ни было, он был полон решимости показать ей все цветы этого сада, благоухание которого распространялось даже на окрестные улицы. Крытые аллеи, заканчивающиеся беседками, увитыми диким виноградом, перголы и берсо, причудливой формы фонтаны и зеленые лабиринты. Ясное небо и развалины древней славы, некрополь ушедшей культуры, над которым звенит, свиристит, зеленеет, журчит, шелестит, шуршит и воркует новая, молодая, весенняя жизнь. И посреди всего этого – розы. Мелкие кустовые, высокие, совсем миниатюрные, розы махровые, розы плетистые, розы крупные, густые, ветвящиеся... Розы, розы, розы. Возможно, всей жизни не хватит, чтобы их обойти. При каждой – своя табличка: «Царица юга», «Утренняя звезда», «Заря морей», «Глория мунди»... Ее крохотные ножки никогда не смогут приблизиться ко всем этим цветам, поэтому он подхватывает ребенка на руки и по очереди подносит ее то к одному, то к другому растению, ступая прямо по глянцевой траве, и, когда ее пальчики, липкие от только что купленного Густавом леденца, тянутся к лепесткам, их бархат сливается в ее ощущении с бархатом его голоса, читающего чудесные названия. Все оттенки розового, желтого, красного и пурпурного собраны в этом саду, образуя многоцветное полотно, точно один ковер, сотканный из множества разных нитей. Точно жар единого пламени из множества дров. Точно многоголосое пение единой темы в фуге Баха. Напоить ее взгляд красотой, насытить ее слух нежностью – что еще можно сделать для ребенка единственного друга? – Роза – цветок желанный, ее ищут, к ней стремятся, – шепчет он, легонько укачивая девочку, когда глаза ее начинают слипаться от переизбытка яркости, и головка безвольно опускается на черный шелк его рубашки. – Либо она еще не развилась, либо уже завяла, отцвела, облетела... Роза – милая, роза – красавица, роза – тайна и святость, роза – невеста и жизнь, роза – и страсть, и мука.. О, если бы было возможно овладеть ею, не касаясь шипов. Но ее нельзя сорвать безболезненно; ею можно только любоваться на расстоянии, и желать ее, как оазиса в пустыне... Впрочем, ты, маленький бутон, не знаешь и никогда не узнаешь, что такое пустыня. Но, дитя мое, в земле пустынь и райских садов, в далеком краю, где цветок этот царствует безраздельно, были созданы и такие строки... ...И он начинает напевать ей, тихо-тихо, так, что голос становится неотличим от пьянящего аромата, образованного тысячью флюидов отдельных цветов: Из бескрайней пустыни, не знавшей дождя, Где бесцельно бродил я, не зная вождя, Где от боли и страха лишался рассудка, Я вернулся, нежнейшую розу найдя! ______________________________________________________________________________ – Сегодня мы нарушим традицию, – объявил Мастер, когда Ханум настороженно вступила в его комнату в предрассветном сумраке, готовая к любым неожиданностям. В конце концов, он еще ничего не сказал о тогдашней ее фразе там, на плоскогорье, а она знала, что он отнюдь не из тех, кто забывает. Поэтому его предложение показалось ей угрожающим. Но он всего лишь взял скрипку и галантно повел рукою в сторону выхода, пропуская девушку вперед: – Прошу. – Куда мы идем? – спросила Ханум, следуя по коридору в сторону, где никогда еще не бывала. – Всего лишь в розарий, – откликнулся он сухо. – Раз уж ты теперь полюбила природу так бескорыстно, то, полагаю, стоит показать тебе ее лучшее произведение. – Какой розарий? – осведомилась она с любопытством. Тут Мастер обернулся – всего лишь на миг – и в глазах его появилось странное, доселе не виданное и почти ранящее ее выражение. – Бедная, бедная принцесса, – прошептал он, словно обнаружил ее избитой и ограбленной на обочине большой дороги. Если бы вместо него был любой слуга – да хотя бы тот же Искандер – она бы топнула ногой и потребовала объяснений, но, конечно, сейчас поступить так не могла, и потому просто с величайшим раздражением закусила губу и поспешила за ним, пытаясь угнаться за его широким шагом. Вскоре они вышли на крытый полукруглый балкончик, от которого вела вниз изящная винтовая лесенка; за окружавшими ее стенами не видно было, что находится снаружи, но, спустившись, Ханум ахнула: перед нею открылась лужайка с десятками и сотнями пышных, роскошных, восхитительных роз. Она, конечно, встречала эти цветы не раз – как говорила ему прежде – и хорошо их знала. Но никогда, никогда доселе не видала такого их скопления. Они смыкали перед нею ряды, словно шахские войска, и Мастер стоял перед ними, как герольд, возвещающий начало битвы – только вместо золотой трубы в его руках была скрипка. И, не успела она сойти с последней ступени, как он вскинул смычок и заиграл – впервые за долгие дни и даже недели заиграл сам, так что со смычка срывались, капля за каплей, утренние росинки, и лучи восходящего солнца начали колебаться ему в такт. – Роза – сердце сада, – тихо произносил он, играя. – А сердце – наша внутренняя музыка, основа нашего ритма. Слушай ритм, принцесса – слушай ритм и подчиняйся ему, и оставь прежние страхи. Но его слова говорили ей так мало, а движения рук и вибрация скрипки и голоса – так много, что она внезапно последовала примеру лучей и, слетев вниз, подобно легкой пылинке, сама закружилась на траве перед ним, поднимая руки кверху, и поводя ими вокруг себя, и изгибая их, как лебеди изгибают шеи. Проходивший по розарию павлин от изумления замер, позабыв распустить свой праздничный хвост. А он играл и играл, и нежность первых нот внезапно сменилась задорным зовом. Ей казалось, что в его глазах она читает одобрение ее танца; ей чудилось, что она уже почти соединилась с воздухом в своем порыве, но тут взгляд ее случайно упал на багряную, сочную розу, горделиво высящуюся в стороне от всех остальных – вид этой розы, необычайно стройной и огромной, вызвал в ней какое-то странное чувство, вернувшее ее к ощущению теплой и твердой земли под ногами. Пряный и острый аромат ударил ей в ноздри; отчего-то вспомнилось колдовское зелье Остада; пока скрипка еще пела о свежести и свете, тело ее насквозь прошило тонкой, сладкой нитью. И она сама стала внезапно ее продолжением, впервые ясно поняв, что должна теперь делать. Не было больше ни стыда, ни сомнений – она изогнулась в новом, неведомом ей самой танце, маленькие ее груди новыми бутонами заколыхались посреди багряного раздолья, ноги в шелковых шароварах переступали быстро-быстро, подбираясь к Мастеру все ближе и ближе; глаза заволоклись нежной темной поволокой, так что пламя розы едва проглядывало сквозь мягкую дымку; кисти рук изогнулись в молчаливом лукавом призыве. И, когда быстрота ее движений и его музыки достигла апогея, а в глазах у нее вконец помутилось от желания, разрывавшего ее изнутри так же, как сама она некогда разрывала розы, она пала перед ним на колени и обняла его ноги, поглаживая белый хлопок его шаровар, нитью своею обвилась вокруг них, приникая ладонями к жесткой ткани, пальцами перебирая ее складки, как он перебирал струны, расправляя и разравнивая, а потом чуть приподнялась и поймала кончиками губ кончик его мизинца. Нота резко оборвалась – в саду наступила зловещая, страшная тишина. Даже птицы, встречавшие утро в унисон инструменту, затихли, как будто почуяли землетрясение. Но ничего такого не произошло: она просто коснулась пустоты. Ее тело обрушилось в пустоту, и она невольно оказалась на четвереньках, упершись в сырую землю. В какой-то вялой оторопи, охватившей ее после непонятного ей самой движения, она все же осторожно подняла голову, не меняя унизительной позы, и увидела: он стоял у высокого кипариса, и белизна его маски на ярком солнце ослепляла ее, заставляя вновь опустить взор. Молчание длилось и длилось, и наконец она услышала. – Маленькая гиена, – сказал он, – не говорил ли я тебе, что ты должна умереть? Но вместо тебя уже умер кто-то другой, а зависть и ревность к ушедшим по-прежнему разъедают твое жалкое сердце. _______________________________________________________________________________ В пиршественной зале, таларе, сошлись все самые знатные придворные мужи, визири и эмиры из доверенного круга великого шаха, а также и иноземные послы и их приближенные: праздновали окончание строительства долгожданного мавзолея усопшей супруги государя. Ханум обычно не присутствовала на таких больших приемах, но в этот раз она упросила отца, и он соблаговолил допустить ее к трапезе. Та, как всегда, отличалась поистине царским великолепием. Но золотые и серебряные тарелки, хрустальные кубки, китайские фарфоровые вазы уже не радовали глаз пирующих: за долгие часы высокопоставленные гости и их хозяева настолько пресытились гранатами и финиками, пловами и кебабами, халвой и шербетами, что остальные чувства в них как бы замерли, подчиняясь диктату усталого желудка. Нимало не стесняясь присутствием принцессы – единственной представительницы слабого пола на этом ужине – придворные лениво перекидывались непристойными шутками и скабрезными анекдотами, последними сплетнями и двусмысленными историями из дворцового быта. Десятки свечей в канделябрах, украшенных драгоценными каменьями, и подвесных люстр с цветными витражными стеклами озаряли помещение залы, разгоняя ночные тени и отбрасывая на стены узорчатые блики. По рукам давно уже ходили чаши арака – Коран строго запрещал алкоголь, но по такому случаю государь не гнушался нарушением правил. И, когда посреди этого обмена напитками и скабрезностями, в углу вдруг громко и торжественно забили высокие деревянные часы – диковинка, подаренная шаху швейцарским послом, – никто не удивился и не встрепенулся; гости лишь вяло отметили наступление полуночи и вернулись к своим беседам. Однако тут же и прервались, увидев, как высокородная принцесса спускается со своего почетного места у подножья шахского кресла и смело выходит прямо на середину талара. Вся укутанная в покрывала из дарии и адраса – дорогих тканей из Кашана и Бухары, изукрашенных вышивкой из виноградных лоз – она гордо встала перед пирующими и воздела руки к лазурному своду потолка. – О великий шах, – произнесла она мелодично, – дозволь порадовать твой взор и взоры твоих гостей маленьким подарком, который я приготовила специально в честь столь важного для тебя события. Шах удивленно нахмурился, раздумывая над ее дерзкой просьбой, но любопытство превозмогло соображения приличия. Он едва заметно кивнул, и Ханум, поймав его знак, махнула флейтистам; те схватились за свои бамбуковые неи, а она начала медленно двигаться в такт их хриплым, густым звукам, напоминавшим то змеиное шипение, то жужжание мохнатых шмелей. Придворные захлопали глазами, боясь переглядываться, боясь сказать хоть что-то, что могло бы хоть косвенно оскорбить принцессу. Однако, чем быстрее она ступала, тем меньше оставалось сомнений, что речь шла о пляске – и о пляске страстной, страшной, почти непристойной в откровенности скрытых тканями жестов. Она извивалась – и лозы на шелках извивались вместе с нею; ее тонкие кисти плыли по воздуху – и шеи гостей вытягивались к ним, точно гуси, стремящиеся к кормушке. Еще немного – и их ладони принялись самозабвенно отбивать такт, а глаза хищно загорелись у всех без исключения: эта девочка, эта совсем юная наследница государя, плясала с искусством хорошо обученной танцовщицы, и даже более того, заставляя их забыть о пире, о властителе, о самом поводе, ради которого они собрались. Если бы Ханум, отвлекшись хоть на миг от своего занятия, взглянула на отца, то, несомненно, увиденное бы ей нисколько не понравилось: шах приподнялся со своих подушек, зрачки его расширились, точно от большого количества гашиша, ноздри раздувались, он жадно и тяжело дышал и вдруг вскрикнул-всхлипнул: – Не останавливайся! Ради всего святого... Не останавливайся, нет, ни за что! И она не видела его и почти наверняка не слышала, но, так или иначе, подчинилась его приказу, продолжая змеиться и скручиваться все мягче, все гибче, все пьянее – и, когда по залу прокатился наконец уже ничем не сдерживаемый дружный хриплый вой, вторящий клекоту обезумевших флейт, вдруг раскинула руки и, замерев на месте, склонилась в церемонном поклоне. – Ва-ллах! Хуш аст! – кричали, вопили, стонали гости. Но она, не меняя позы, не обращая ни малейшего внимания на их возгласы, ждала лишь реакции великого шаха. И та не замедлила проявиться: государь сам спустился с возвышения, подошел к ней и поднял за руки, странно всматриваясь в ее лицо. Она же, одурманенная танцем, не заметила в этом ничего необычного, и только его слова, прозвучавшие громом на весь зал, заставили ее встрепенуться: – Благодарю тебя, о газель моей души, отважная птица нашего райского сада! Ты утешила меня так, как не утешала даже моя верная возлюбленная супруга в свои самые лучшие дни. Твой танец был достойным завершением нашей трапезы и увенчанием подвига нашего главного зодчего. Теперь же я хочу отблагодарить тебя за такой щедрый дар – проси, чего хочешь, и я клянусь перед всеми присутствующими здесь визирями и посланниками чужих земель, что исполню твою просьбу, какой бы она ни была! Тогда Ханум откинула чадру и прямо, в упор посмотрела на него, сверкая голубыми глазами. – Если ты и вправду готов выполнить любую мою просьбу, отец, то да свершится древний обычай: пусть кровь строителя окропит и укрепит его же детище. Завтра на рассвете я приеду к новому мавзолею, чтобы увидеть его красоту в лучах восхода. И пусть мне принесут туда на блюде голову Мастера красивой смерти! – выпалила она.