Часть 5. Гиацинт

Юноша был голубоглаз и низок ростом, хотя и видно было, что он на несколько лет старше ее. Его щеки были забавно пухлыми, на голове топорщился короткий ежик светлых волос. Губы его трогательно дрожали, как и кончик немного курносого носа, словно у наказанного щенка. – Нравится ли тебе твоя новая игрушка, доченька? – благодушно вопросил Великий шах, указывая на съежившееся на ковре существо. Государь восседал на троне с изогнутыми ножками, резной спинкой и тремя узорчатыми ступенями, стоявшем посреди светлого и просторного зала приемов; черный камзол Великого шаха был расшит золотыми листьями, на голове красовалась высокая шапка, а на ноги, вместо излюбленных сапог, были натянуты лакированные европейские туфли, придававшие ему одновременно и домашний, и непривычный вид. Павлиньи глазки престола угрожающе синели по обе стороны от улыбающегося лика; Ханум всегда любовалась отцом, когда он занимал это место, но сейчас отчего-то его взгляд и тон смутно беспокоили ее. Ей хотелось как можно скорее распрощаться с шахом и вернуться к себе в покои, чтобы в очередной раз выместить свою неудачу на подвернувшейся под руку служанке... или же просто разрыдаться, уткнувшись в подушку. Она даже и не подозревала, что способна лить столько слез, сколько пролила за эти несколько недель с тех самых пор, как он запретил ей появляться на занятиях. Сначала слезы были по-детски капризными, потом отчаянными, под конец – просто горькими. Конечно, она могла бы просто пожаловаться отцу на его дерзость, но какое-то неясное чувство мешало ей это сделать, и этим чувством была вовсе не жалость к Мастеру. Отец вызывал ее к себе не в первый раз за этот месяц. Он постоянно требовал ее присутствия и в зале суда, и на трапезах, и во время отдыха. Поначалу ее это радовало: она надеялась, что общение с ним как-то утешит ее и заполнит образовавшуюся в груди пустоту, но очень быстро обнаружила, что оно, напротив, только нагоняет на нее еще большую тоску. «У него же какие-то тараканьи глаза, – думала Ханум,  – тараканьи, темные... и как это я раньше не замечала...» Если бы ее попросили описать отца всего одним словом, она бы, не задумываясь, произнесла: «великий» – и это вовсе не было бы обязательным эпитетом к слову «шах». Ему не просто принадлежала безграничная власть в стране – вся его повадка была пропитана властностью, осознанием могущества и силы. Его манера речи и жестикуляция всегда преисполняли ее благоговением, и она старалась подражать ему, насколько умела... однако именно сейчас из ее головы почему-то не выходил образ жирного усатого насекомого, увиденного ею однажды неподалеку от дворцовой кухни.

  – Ты думаешь, я не заметил, о услада моих очей, насколько ты печальна в последнее время? – ласково продолжал между тем государь. – Ты думаешь, я не понимаю, что с тобою творится? Я знаю, что твое доброе сердце не в силах вынести постигшей нас утраты... И потому я решил сделать тебе этот подарок. Ты можешь поступать с афганцем, как тебе заблагорассудится. Эти горцы в последнее время совершенно распоясались; наша армия вынуждена тратить свои лучшие силы на усмирение повстанцев... Так что сей маленький презент – лишь результат необдуманных действий их мелких вождей, – он пренебрежительно кивнул на юношу на полу. – Но, – проговорила Ханум нерешительно, отчего-то избегая смотреть в лицо пленнику, – разве всех заключенных не отправляют на стройку?.. – Любовь моя, – нежно проговорил шах, склонившись к ней и легонько потрепав по щеке, – только такая заботливая девочка, как ты, может беспокоиться о делах своего отца в ущерб собственному развлечению! Но тебе не стоит так волноваться: этот дикарь непригоден к каторжным работам, ведь он калека. Тут только принцесса заметила, что правый рукав зеленого кафтана афганца обнимает пустоту. – Я понимаю, – продолжал шах, – что это не возвышает мой подарок в твоих глазах; тем не менее, это единственное, чего ему не хватает, в остальном же он, – глаза шаха сверкнули, – вполне здоровый образчик тамошнего скота, и ты сможешь сотворить с ним все, что только душа пожелает. Хочешь – он будет, как верный пес, сидеть у твоих ног и подавать тебе засахаренные фрукты; хочешь – будет играть с тобою; а хочешь – станет куклой, на которой ты сможешь опробовать все методы нашего дароги... – Но... ты даришь мне... мужчину? – спросила она, точно оттягивая момент принятия непрошеного дара. – Милая, – уже нетерпеливо отозвался шах, – за кого ты принимаешь своего государя? Естественно, прежде чем предстать пред твоими очами, этот неверный был должным образом оскоплен. Неужто твоя лучезарная добродетель настолько наивна, что ты не доверяешь собственному отцу? Ханум смущенно потупилась: – Конечно же, доверяю, владыка. Прости, я была глупа. – Тогда исправь свою ошибку разумным обращением с новой игрушкой, – произнес он благосклонно и кивнул ей: аудиенция была окончена. _____________________________________________ – Пойдем, – буркнула она , по-прежнему не глядя на афганца, неловко поднявшегося с ковра при последних словах государя. Шаги обоих гулко раздавались в просторном коридоре: принцесса шла торопливо, точно опаздывала на встречу, пленник покорно семенил вслед за ней. Ханум не представляла, что ей делать с этим новым евнухом, и, хотя сознавала, что должна испытывать признательность к отцу за его щедрость, и совесть упрекала ее за неблагочестие, ничего изменить принцесса не могла: подарок пробудил в ней не восторг, а глухое недовольство. А ведь шах поступил именно так, как она мечтала, и мечтала уже давно: дал ей живого врага, которого можно было запытать до смерти – и никто бы слова не сказал (служанки все же ей до конца не принадлежали, и так разгуляться с ними было бы немыслимо). Ощущение власти опьяняло; девушке вдруг подумалось, испытывает ли то же самое ее отец – не только по отношению к слугам и другим своим подданным, но и к женам, и к ней... к ней самой? Ведь ему целиком и полностью принадлежал каждый ее вздох, и жизнь ее, и смерть. А... Ангел Рока? Получал ли он удовольствие от осознания своего господства? Своей возможности разрешить или запретить ей притрагиваться к инструменту? О, он прекрасно знал, что делал, ядовито усмехнулась она, ни на минуту не замедляя шаг. Отравил ее гашишем своей... музыки, приохотил к зелью, а потом отнял его. Отнял без сожалений, без оправданий. Просто взял и положил конец их занятиям, несмотря на все свои обещания и на все ее прилежание. И за что? За то, что она слишком усердно трудилась? Ведь больше упрекнуть ее было решительно не в чем. Добро бы она отлынивала от уроков, отказывалась подчиняться его указаниям, отвечала ему дерзко (хотя о какой дерзости можно говорить, когда речь идет о принцессе?). Но нет, она слушалась его, точно какой-нибудь школьник в медресе, стремилась к знанию, как заповедали мудрецы, и вот какой оказалась ее награда! Возможно, лучше было лениться и презирать его наставления? Вот тогда он был бы доволен! Он ведь просто боится, что она превзойдет его в мастерстве? Не так ли? А теперь... теперь ей дали этого евнуха, точно хнычущему ребенку – соску, но ничего из того, что она только способна для него придумать, даже отдаленно не сравнится с тем, что сделал с ней Ангел, не тронув ее и пальцем. – На что ты годен? – неожиданно обернулась Ханум к своей новой собственности. Юноша растерянно захлопал глазами. – Ну? Ты онемел? – грубо поинтересовалась девушка. – Я спрашиваю, чем ты можешь меня развлечь? Мне скучно, и я желаю, чтобы ты показал мне какое-нибудь из твоих умений. Иначе тебе не поздоровится. – Принцесса... – начал он нерешительно. Голос пленника, мягкий и глуховатый, так не похожий на его голос, был весьма приятен для слуха, несмотря на странный, причмокивающий акцент, а возможно, именно благодаря ему. – Я знаю, что я принцесса! Продолжай! – нетерпеливо дернулась она. – Я мало в чем хорош, – признался он все с той же растерянностью. – Но если хочешь, я мог бы рассказать тебе о некоторых растениях в твоем саду. – О рас-те-ни-ях? – повторила она недоверчиво. – Ты смеешься надо мною, раб? – Я? О нет, я никогда бы не посмел, принцесса, – забормотал он испуганной скороговоркой, очевидно, уже выучив, что недовольство хозяев отражается на его шкуре. – Но когда на душе у меня была тоска, я всегда шел к цветам и деревьям, и они утешали меня в любой грусти. Да и что я смог бы придумать сам, чего не сумели бы они? – Кто тебе сказал, что я тоскую, скотина? – гневно воскликнула Ханум. Он вновь смущенно опустил ресницы – они были светлыми и пушистыми, как и волосы, и внезапно ее это заинтриговало: она ведь не видела волос такого цвета нигде, кроме как в собственном зеркале. – Почему у тебя такая внешность? Твои родители тоже были белокуры и голубоглазы? – предположила она. Лицо юноши омрачилось печалью. – О да, принцесса, – тем не менее, учтиво ответил он. – Такая внешность, как у меня, считается самой обыкновенной в моем родном краю. И ты тоже очень похожа на моих одноплеменниц, – прибавил он, неожиданно зардевшись. Ее слух неприятно резанули его слова: ведь она привыкла считать себя абсолютным исключением из правил. ­– Не смей ровнять меня со своими глупыми односельчанками, – одернула она его. – Думай, с кем говоришь, прежде чем разевать свой дурацкий рот! – Прошу прощения, принцесса, – пробормотал он сокрушенно, очевидно, опасаясь последствий своей выходки. Но Ханум все же не терпелось разузнать побольше о земле, где все были похожи на нее. – Что это за край? Разве ты не афганец? – спросила она с полубрезгливым любопытством. – Афганец? О нет, что ты, принцесса! – воскликнул юноша почти с испугом. – Но мой отец назвал тебя именно так! – возразила Ханум. – О да, твои соотечественники именуют афганскими все земли, что лежат к востоку от вашей страны, но не дай всемогущий Имра, чтобы их слова когда-нибудь стали правдой! – с жаром вскричал юноша. – Имра? Кто такой Имра? – вскинула она брови. – Разве ты не почитаешь единого и всемилостивого Аллаха? Или ты настолько невежествен, что даже не умеешь правильно выговорить его имя на нашем языке? Юноша встретил ее слова молчанием. – Ну же! Отвечай! – поторопила его принцесса. Все это время они беседовали посреди одного из проходных залов, отделанного малахитом – зеленый кафтан пленника почти сливался с цветом стен – и ей отчего-то расхотелось вести его в андаруни, на женскую половину дворца, чтобы он мог присоединиться там к остальным евнухам из ее свиты. Вместо этого она решила все же принять его предложение и осмотреть вместе с ним один из многочисленных внутренних садов, на который как раз выходили застекленные двери этой комнаты. Пока он что-то неразборчиво мямлил себе под нос, очевидно, не умея подобрать грамотного определения своим жалким представлениям о божественном мироустройстве, Ханум схватила его за руку и, не обращая внимания на охватившую его дрожь, повлекла наружу. Едва они переступили порог, он совершил в высшей степени странный поступок: кинулся на колени прямо на траву, приник к ней лбом и замер на несколько мгновений, по-прежнему лепеча что-то блаженно-бессмысленное, точно младенец-переросток. Однако Ханум была вовсе не расположена терпеть странности в поведении своего питомца. Она больно ткнула его в бок острым, загнутым кверху кончиком своей сафьяновой туфельки, и он вскочил на ноги, будто опомнившись, и понуро извинился перед принцессой. – Как тебя зовут? – вдруг спросила Ханум. – Я ведь до сих пор не знаю твоего имени! Его глаза просияли, точно она сделала ему изысканный комплимент. – О, принцесса... Как же давно никому и дела не было до того, как нарекли меня во младенчестве... Искандер. Меня зовут Искандер, – наклонил он голову, и девушке на миг почудилось, будто он готов руки ей поцеловать за такую милость; при этом ею овладело незнакомое ощущение, которое отнюдь не было ей неприятно. – Пройдемся по саду, – предложила ему она, чтобы заглушить это непрошеное чувство, – и ты расскажешь мне о своем белокуром народе и о том, как ты оказался в моем дворце. И ступай рядом со мною, чтобы я могла наблюдать за тобой, пока ты говоришь, и понимать, что ты не лжешь! – прибавила она, раздражаясь сама на себя неизвестно за что. Искандер послушался и зашагал вровень с ней, примеряясь к ее слишком быстрой для женщины поступи и по-прежнему глядя на нее огромными голубыми глазами с почти собачьим умилением. – Наш народ именуют кафирами, – начал он свою историю, – и мы обитаем далеко в горах, на южных склонах Гиндукуша, в долине реки Прасун, по-вашему Парун. По преданию, предки наши пришли в те края из индских стран, лежащих за самыми высокими хребтами, но никто, даже самые пожилые, не знают, так ли оно было на самом деле или это лишь выдумки наших сказителей... – Кто вами управляет? – перебила его Ханум. – У вас есть царь? Насколько он силен? – О нет, принцесса. Нашими племенами руководят старейшины, и мы принимаем все решения на общих собраниях, когда... – Ста-рей-ши-ны? – вновь прервала она его с презрением. – Разве могут они достойно защитить вас перед лицом военной угрозы? Разве могут объединить ваши силы, чтобы смирять врагов и нападать на соседей? Неужели вы настолько глупы, что не понимаете: только единый правитель способен достойно отстаивать целостность своего государства? – Но... моя община ни с кем не воюет, принцесса, – мягко улыбнувшись, проговорил Искандер. – Ни с кем не воюет? – протянула она, не веря своим ушам. – Ты, должно быть, шутишь? Все воюют со всеми; такого не бывает, чтобы кто-то отказывался воевать. – О принцесса, племена кафиров, что обитают ближе к землям афганцев, и вправду не помышляют ни о чем, кроме набегов на приграничные селения, хоть и не доходят до подлинных баталий, – признал он, и улыбка его немного погрустнела. – Однако те шесть кланов, которые живут в нашей долине, не любят сражений. Мы полагаем, что драться с соперником ради лишнего клочка территории или новых почестей – удовольствие весьма сомнительное, в сравнении с первой улыбкой новорожденного, поцелуем возлюбленной или отцовской лаской. Мы чтим плоды земли, а грабительские набеги ранят матерь-землю, что плачет кровавыми слезами не только по погибшим людям, но и по убитому скоту, и по вытоптанным колосьям. – Но разве нет у вас понятия о военной чести? – нахмурилась Ханум. – Честь и война – две вещи для нас несовместные, – развел он руками почти виновато. – Но не думай, принцесса, будто в наших селениях мы не знаем, что такое уважение к лучшим людям племени. Вместо боев и сражений мы устраиваем «праздники заслуг» – пиры, на которые собирается вся община, и устроителей таких пиров почитают у нас ничуть не меньше, чем у вас – завоевателей. – А другие племена вашего народа – те, что не презирают войн? Их не заботит, что вы не желаете подчиняться общему уставу? Он смущенно потупился. – Принцесса, поскольку остальных больше, мы действительно порою вынуждены прислушиваться к ним... Но всегда ведь можно придумать что-то, чтобы обойти навязываемые нам обязанности. Мы киваем, притворяясь, что согласны с предложениями других кланов, но стараемся не отдавать наших мужчин любителям чужих страданий. В конце концов, дети вождей обычно не участвуют в сражениях, а распоряжаться чужими жизнями очень легко, если это не касается твоей собственной семьи... Но все мы, жители долины Прасун, в той или иной мере - родня друг другу... – Чем же вы занимаетесь? – полюбопытствовала Ханум, не желая как следует вдумываться в смысл сказанного. – Мужчины наши разводят скот, пасут коз, охотятся на зверя, насаждают виноградники и делают вино; женщины же возделывают пшеничные и кукурузные поля. Иные из мужчин становятся жрецами всемогущего Имры, главный храм которого находится в нашей долине. – Отчего ты зовешь Аллаха столь странным именем? – возвратилась Ханум к прежнему вопросу. К этому моменту они подошли к огромной многовековой оливе, распростершей свои ветви сразу над несколькими клумбами, и юноша внезапно остановился, точно завороженный этим зрелищем. – Искандер? – требовательно повторила она. Он вздрогнул и вновь обернулся к ней: – Прости, принцесса, но мы не поклоняемся Аллаху. К чему нам почитать того, кто, как говорите вы, сотворил только людей, когда нашим Творцом является вдохновитель богов? – Вдохновитель богов? О чем ты говоришь, дикарь? – воскликнула она. Его признание, степень чудовищности которого он как будто бы не понимал, поразило ее гораздо сильнее, чем она готова была признать. – Всемогущий Имра склонился к образам, не имеющим ни плоти, ни крови, ни воли, ни силы. Они влачились во мраке, не ведая направления, точно блеклые тени, сухие оболочки. Он заговорил с ними, но они были глухи и немы, не зная слов небесного языка. Тогда он дохнул на них, и порыв ветра, произошедший от его дыхания, наполнил их грудь, и они обрели душу живую и ответили на его зов. И восстали из теней могучий Мунджем Малик, великан Срединного мира, повелитель зимы; щедрый Багишт, царь всех вод, дарящий богатство; Манди, гроза демонов, посылающий нам дожди; и премудрый Доган, наместник Имры на семи небесах Урдеша... Его голос приятно журчал, сливаясь с монотонным бормотанием фонтана, но Ханум не желала поддаваться дурману. – И все они – боги? – язвительно поинтересовалась она, прерывая поток. – Все до единого, – подтвердил он, бесстрашно глядя на нее своими честными голубыми глазами. – И зачем вам столько богов? Не лучше ли молиться единому и истинному владыке? – Ваш единый владыка далек от своих людей, принцесса, а наши боги близки к нам, как близко к тебе вот это дерево. – Однако все твои боги, вместе взятые, не сумели защитить тебя от наших солдат. – Вопрос в том, принцесса, что, по-твоему, должен делать бог. Ханум громко, почти нарочито громко рассмеялась. – Вот ты и продемонстрировал все свое невежество, дикарь! Всякому ясно, что бог должен покровительствовать своим верным, карать неверных, разить врагов истинной религии и вознаграждать тех, кто ее исповедует. Бог – это сила, бог – это власть, бог – это могущество! – Да, так веруете вы, – обезоруживающе улыбнулся Искандер. – Мы же считаем, что это не бог обязан защищать нас, а мы – его; защищать и беречь, как родители берегут свое единственное дитя. И чем больше на свете богов, тем больше мы бережем вещей и созданий, которые им принадлежат. – Да зачем нужны такие боги? – крикнула она раздраженно. – Какая от них польза? И в чем тогда всемогущество этого твоего... Имры? – Посмотри сюда, принцесса, – только и ответил он, указывая куда-то вниз. Он проследила взглядом за его пальцем и увидела стебелек, увенчанный по обе стороны мохнатыми фиолетовыми чашечками. Чашечки выглядывали из гущи травы, точно приглашая до них дотронуться, и она, сама не понимая, что и зачем делает, протянула к ним руку... ___________________________________________ Эрик вздрогнул, когда за его ладонь, свободную от перчатки, ухватились крошечные теплые пальчики. Его мягко, но настойчиво потянули с пыльной дороги на обочину, в сторону лужайки, и он послушно двинулся к развесистой сосне и уселся возле нее прямо на траву, кое-как скрестив свои длинные, тощие ноги, плотно обтянутые черными брюками. Этот цвет резко диссонировал с остальными красками – ярко-зеленой лужайкой, позднеапрельским небом, проглядывающим сквозь лабиринт запрокинутых кверху ветвей, и медово-золотистым солнцем. – Чего она хочет? – осведомился Эрик у своего друга, не узнавая собственного голоса – настолько неловко и смущенно тот звучал. Вместо ответа Густав попросил его: – Присмотри-ка за моим лучиком, пока я схожу за молоком к старой Берте. Он открыл было рот, чтобы обрушить на шведского скрипача целый шквал негодования, но того уже и след простыл. В кустах сирени вовсю заливались дрозды, потешаясь над незадачливым приятелем молодого отца. Эрик обреченно взглянул на девочку – ей было всего два года, и она взахлеб лепетала что-то на своем, понятном ей одной наречии, не отрывая восторженного взгляда от сосны. – Ça, c’еst un arbre, – указал он тогда на ствол в надежде направить ее интерес к природе в полезное русло. Ребенок еще не разговаривал, очевидно, сбитый с толку бесконечными перемещениями по разным городам и весям; кто знает, не царило ли в этой белокурой головке вавилонское смешение всех когда-либо услышанных ею языков? Возможно, учитывая, где именно они находились сейчас, имело больше смысла назвать дерево словом «albero», но Эрику из какого-то своего, несомненно, ложно понятого тщеславия хотелось – отчего-то было важно – чтобы ребенок сначала воспроизвел звуки на его родном языке. Однако девочке было мало дела до его педагогических стараний. Подвергнув окружавшие ее соблазны тщательнейшему осмотру, она наконец остановила августейшее внимание на пожухлом листочке, валявшемся неподалеку, с удовольствием выудила его из объятий лебеды и торжественно вложила в ладонь своего временного опекуна, а затем с улыбкой уставилась прямо ему в лицо, как всегда, защищенное полоской черного бархата. Обычно угольная чернота вместо человеческих черт оказывала на всех, кроме Густава, устрашающий эффект; но дочь скрипача, вероятно, унаследовала от отца искусство не замечать очевидного. – Et ça, c’est une feuille! – повторил Эрик настойчиво, пытаясь отвлечь ее от своего облика. За «une feuille» последовали «une fleur» – девочка дала ему крохотную маргаритку; «un brin d'herbe» – вручила обычную травинку; наконец, «une racine» – ткнула пальчиком в уродливый перекрученный корень, вспоровший чернозем, чтобы порушить безмятежное очарование луга. На все наименования она отвечала либо загадочным молчанием, либо задорным аханьем. Ее круглые ясно-голубые глаза весело блестели, словно не было на свете более увлекательной игры, чем замечать каждый лоскут природы, каждую ее поделку, ее прелесть и несовершенство, и восхищаться всем, все брать и все дарить. В его голове роились бесконечные вопросы. Если бы этот узловатый, растрескавшийся, корявый корень был бы Эриком, таким, какой он есть, без покрова маски, смотрела бы она на него с той же доверчивой нежностью или обошла бы стороной и жалобно заплакала, опасаясь соприкоснуться с безобразием, возведенным в абсолют? И куда подевался этот Густав? Зачем он оставил их одних? Чего надеялся добиться скрипач, идя против природы черного композитора? Почему не побоялся доверить чудовищу своего ребенка? Неужели иллюзия, скрывающая опасные глубины, настолько обманчива? Он осторожно заглянул в ее личико – теперь она глядела куда-то вдаль, серьезно и задумчиво, за тысячу миль от своего визави. «Я верю, что младенец что-то знает», когда-то сказал ему Густав. Приплыла ли она сюда в лодке по небесной реке из страны золотых яблок, стремясь передать им, невеждам, мудрость сфер? Или же открыла глаза прямо на туманном берегу, не ведая, откуда прибыла? Но стоит ли искать ответ, когда прямо перед его глазами находится чудо пушистых волос, ясных глаз и невинной улыбки? Точно луна повернулась к нему своим милосердным ликом, или солнце приглушило ненадолго свой яростный жар – лишь для него одного. Мягкие пальчики снова и снова ищут его ладонь, снова и снова ласково водят маргариткой по ее твердой поверхности, как ее отец – смычком по своему инструменту: вверх – вниз, вверх – вниз. Эрику уже не хочется, чтобы Густав возвращался, и грешным делом ему в голову закрадывается мысль: а что случилось бы, если бы скрипач не вернулся вовсе? Неужели Эрик позволил бы отдать ее в монастырский приют? Неужели оставил бы наедине со страшным миром, куда, вероятно, по недоразумению причалила ее чистая ладья? Или это не Эрик, а светлый луч оставил бы его одного в бессмысленной, но ревнивой тьме? Его настойчиво тянут за бархатный рукав, явно желая привлечь внимание к чему-то важному. – Да, мадемуазель? – спрашивает он довольно строго, но глаза его смеются. Крохотный палец указывает на кряжистый ствол, исписанный сотнями маргиналий к первоначальному рисунку природы. – Ar… ar… arbrrrre! – уверенно объявляет она – и звонко смеется в ответ. __________________________________________ – Это – гиацинт, – объяснил Искандер, застенчиво моргая. – Да, мне много раз попадались такие цветы, – начала было Ханум, но юноша, ни разу до этого не осмеливавшийся перебить ее, возразил: – Они попадались тебе, принцесса. Но встречалась ли ты с ними? – Встречалась? – подняла она брови. – О чем ты говоришь, неверный? – Слушала ли ты их? Слышала ли музыку, которую они играют? – настаивал он. Она и не думала всерьез относиться к его бредням до тех пор, пока он не произнес заповедного слова. Слова, которое птицей летало между нею и человеком, научившим ее самой жестокой пытке. А теперь этот... кафир, щенок-дикарь, родом из какого-то захолустного горного села, где люди слыхом не слыхивали об истинной вере, предназначении человека и любви к родине, бегающий от оружия, как овца от волка, оказывается, тоже знаком со сладкой мукой? – Да что ты знаешь о музыке? – вырвалось у нее с какой-то детской обидой. Он протянул к ней здоровую руку в молящем жесте. – Принцесса, прости мою дерзость, но позволь мне попросить тебя снизойти к этому цветку и прислушаться к его игре. Говоря «снизойти», он имел в виду?.. Он же не хотел, чтобы она?.. Или он думал, что таким образом над ней посмеется? Пощечина была быстрой и хлесткой, и на левой его щеке тоже расцвел цветок – багровая роза с пятью длинными, тонкими лепестками. Но улыбчивое выражение его не изменилось, точно он и ожидал от нее удара, и она повела себя точь в точь, как он предполагал. Мысль эта ей вовсе не понравилась; если она и готова была терпеть высокомерие от Мастера красивой смерти, то уж выносить глумление этого... евнуха казалось просто позором! И все же... что она потеряет, если только на миг наклонится к цветку и рассмотрит поближе эти мохнатые лепестки? – Отвернись! – скомандовала она, и юноша послушно обратился к востоку, точно готовясь совершать намаз. Ханум нагнулась, но так разглядывать растение было неудобно, и она сделала то, что показалось не ей, а всему ее телу наиболее естественным – встала на колени и потянулась к цветку. Чем ближе она была, тем больше перевернутые фиолетовые кубки заполняли ее радужки – они качались перед нею на еле ощутимом ветерке; их густой, тяжелый аромат кружил ей голову, и вдруг кубки издали глубокую, низкую мелодию – то были уже не кубки, а нечто другое, и белый металл мелькнул на секунду перед ее глазами, но тут же и исчез, а вместо кубков в воздухе загудели невиданные инструменты, называемые колоколами... ... И вот растение было уже не растением – цветок вырос перед ней во всю свою стать, а она словно уменьшилась до размеров гусеницы, и, крошечная, очутилась перед высоким и узким храмом, возносящимся вверх, к сиреневым далям, своими пурпурными куполами и зелеными мозаичными стенами, а за руку ее крепко держал... – ...Тебе удалось услышать их, принцесса? – прервал видение приятный глуховатый голос Искандера. – Удалось, – ответила она, не понимая хорошенько, отвечает ли ему или своему спутнику у стен слившегося с цветком святилища неведомого бога. Она медленно поднялась – голова у нее немного кружилась – и дотронулась до плеча юноши: – Тебе разрешено снова смотреть на меня. Но Искандер перевел взор на цветок, и в глазах его читалось неприкрытое обожание. – Он гудит так глубоко, так мощно, а сам – такой хрупкий, – вырвалось у нее внезапно. – Ты можешь сделать с ним все, что угодно, но без него уже не сможешь жить, – согласился кафир, точно кто-то другой подсказывал ему слова. – И потому я должна защищать его – от себя самой? – В первую очередь, от себя самой, – кивнул ее раб. ------------------------------------------------------ Он стоял к ней спиной, аккуратно раскладывая какие-то свои бумаги на столе под лампой с резным абажуром, но, услышав тихие и осторожные шаги, медленно развернулся и выпрямился во весь свой невероятный рост. Белый металл встал перед нею знакомой стеной, но она не испугалась его. Не в этот раз. – Принцесса, – произнес он подчеркнуто церемониальным тоном. – Чему я обязан честью тебя видеть? Она много раз тренировалась в своих покоях, представляя ответ на этот вопрос, рассматривая его так и эдак, под разными углами, но... – ...В детстве я любила розы, – внезапно сказала она вместо всех заранее заготовленных вариантов. Он кивнул, как бы учтиво приглашая ее продолжать. – И... и мне нравилось их срывать. Я крепко сжимала бутоны, потом тыкала в них пальцем, расковыривала до самого дна, разрывала на части, раскидывала вокруг лепестки... Желтые глаза выражали вежливо-холодный интерес. – Все, что я любила... мне нравилось сжимать и все рассекать, – решительно призналась она. – Чтобы во всем доходить до самой сути? – почти язвительно осведомился он. – Или чтобы не оставлять ничего для других, – повинилась она, сама не понимая, почему для нее настолько важно, что он теперь подумает. Не поднимая головы, Ханум услышала скрип петель, а затем осталась одна. Очевидно, ее глупое признание лишь окончательно испортило его и без того невысокое мнение о ней. Но петли всхлипнули вновь, а мгновением позже ей в руку вложили смычок. Скрипка точно ждала ее все эти долгие, томительные дни – радостно встрепенулась, поудобнее устраиваясь у ее плеча. Девушка тихо и счастливо вздохнула; он же смотрел на нее с непонятным выражением, а затем сказал только одно слово, но оно прозвучало как приговор монаршего суда: – Играй!