Часть 9. О жуках и единорогах

Ханум устала. Ей было жарко, у нее болели ноги, спина и то, что пониже – никогда она еще не испытывала такого неудобства от пребывания в седле. Она всегда мнила себя искусной наездницей, которая без малейших трудностей справляется с самыми непокорными жеребцами в конюшне шаха; однако одно дело – недолго противостоять бушующей стихии, а совсем другое – медленно и смиренно трястись на одной и той же кобыле, не представляя, когда можно будет наконец спешиться и отдохнуть. К тому же, она хотела есть и особенно пить: прежде к ее услугам всегда были кувшин с фруктовой водой, ледяной шербет и сладкие, сочные плоды; теперь же единственным источником вожделенной влаги являлась фляжка в седельной сумке ее спутника, а тот вовсе не спешил предлагать принцессе утолить жажду. Просить у него она не желала из гордости: признаться в своей слабости Ангелу совершенства было бы невыносимо. Лоб жалили струйки горячего пота, стекавшего из-под дурацкой тюбетейки. Шерстяные штаны на ногах пузырились, грубая нитка натирала изнеженную, привычную к шелку кожу. Куртка нисколько не защищала от палящих лучей майского солнца. Мастер же, казалось, и вовсе не замечал ее состояния; по крайней мере, даже не думал им интересоваться. Он скакал чуть впереди нее, прямой, высокий и, как всегда, идеально стройный в своем белом плаще, не ведая ни усталости, ни голода, ни жажды и ни разу не оборачиваясь, словно будучи уверен, что она точно не отстанет. При взгляде на него девушку то и дело охватывали зависть и обида: конечно, у нее нет выбора, кроме как следовать за ним, но разве это означает, что на ее нужды можно не обращать внимания? Ведь она не какая-нибудь безграмотная крестьянка или ни на что не годная служанка... Она не просто высокородна, но умна и талантлива, талантлива и умна, умна и талантлива... Мысли эти ходили по кругу, и зубы прикусывали нижнюю губу, чтобы не сорваться и не высказать ему все, что накипело. Их путешествие длилось уже несколько дней. За все это время они ни разу не остановились ни в одном доме или чайхане. Ночевали на опушках леса: дорога пролегала через красивые рощи, а Мастер старался избегать встречающихся на дороге селений. Трапеза у них была раз в сутки, перед сном: он развязывал сумку и молча выдавал ей кусок лепешки с соленым сыром, а также заветную воду. После этого стелил на земле свой плащ, клал под голову свой мешок и знаком показывал ей делать то же. Он вообще почти не заговаривал с нею с тех пор, как пояснил, чего от нее ожидает, а редкие фразы сводились к односложным приказам, когда она не понимала жестов. При этом губы его сжимались в тонкую линию, а глаза презрительно щурились, точно он вынуждал себя снисходить до ее глупости. Это возмущало девушку до глубины души, но поделать она ничего она не могла. Не странно ли, что белоснежный человек обладал умением повергать других в беспросветную черноту? Ручьи попадались им далеко не всегда, а жидкость была на вес золота, поэтому лицо Ханум уже давно украшали грязевые разводы: пыль оседала на вспотевшем лице, клеймя его пятнами похуже леопардовых. Но себя она не видела, ибо зеркала у них не было, а потому могла только подозревать, насколько ужасно выглядит. В последний раз девушка столкнулась со своим отражением, когда они с Мастером выбирались из дворца: зеркало в человеческий рост в покоях придворного зодчего оказалось дверью, ключ от которой блеснул в ловких пальцах дароги, открывая путь в туманное нечто. За глянцевой иллюзией скрывались холод и мрак, сырой туннель казался бесконечным, но она предпочла бы вернуться сейчас туда, чем снова и снова переживать рутину этого раз за разом повторяющегося солнечного дня. Горизонт за цветущим лугом размывался в призрачном мареве. Ранний зной плавал в воздухе, постепенно скапливаясь в тяжелый ком, загустевая, как желе, и перекрывая дыхание; сумерки, увы, не приносили с собою прохлады. Мастер в очередной раз остановился, спрыгнул с коня и кивком велел ей последовать его примеру. Неужели наконец-то привал? И, быть может, ей даже дадут попить? Она потянулась было к сумке, но ее... проводник? наставник? господин?.. отрицательно качнул головой, и рука разжалась, выпуская заветную ткань. – У нас слишком мало воды, – сухо произнес он, – а до ближайшего источника еще ехать и ехать. Придется немного потерпеть. Ханум крепко зажмурилась, надеясь, что, когда снова откроет глаза, странная картинка перед ними рассеется, и она снова окажется в своих покоях, в окружении слуг, готовых по одному ее знаку принести ей все лучшие прохладительные напитки Персии. Но, увы, знаки здесь подавала не она. Впрочем, шум, донесшийся откуда-то из-за кустов, отвлек ее внимание от мрачной худой фигуры, преграждавшей ей доступ к сокровищу. Шум звучал настолько чарующе, что она подумала: уж не дух ли это играет на неведомом ей инструменте? Но, когда принцесса выглянула из-за листвы, то увидела что-то, несравненно лучшее, чем потусторонняя сила: темное озерцо, образованное весело гремящим в камнях потоком. Ханум уже хотела бежать к нему, но вспомнила, что фляжка находится у Мастера. – Ангел Рока! – радостно обратилась она к нему, ожидая первой похвалы за свою находку. – Смотри, здесь есть вода! Давай поскорее наполним наш сосуд этой живительной влагой! Дворцовая колонна и та могла быть выразительнее, чем глядевшая на нее пустая белизна. Он вновь покачал головой, не обронив ни слова. – Но почему? – воскликнула она, недовольно сдвинув брови. – Ведь ты сам говорил, что воды в этих краях мало! – Не всякая вода годится для питья, – ответил наконец Мастер, уже расстилая плащ и приглашая ее сделать то же самое. Выделенный ей крохотный глоток из бурдюка, однако, вовсе не принес успокоения. В горле как будто раздирали бумагу, а сердце переполняло возмущение. Кем он себя возомнил, что лишает ее самого необходимого - влаги и речи? За все эти дни она не видела и не делала ничего, по-настоящему стоящего: не касалась ни струн, ни глазка для наблюдения за заключенными в темнице. Только вечная тряска на кобыле среди нескончаемых грабов, только вечный силуэт впереди, только глухая тоска и неясная горечь. Для того ли она покидала государев дворец, чтобы с ней обращались, как с бесполезной обузой или негодной служанкой? С какой стати он запрещает ей пить? Или это особая пытка, которой он подвергает принцессу в насмешку над ее прежним положением? Ей вдруг пришла в голову жутковатая мысль: он, как и она сама в других людях, не видит в ней человека, а видит лишь блеклую тень – которая оживает в его глазах лишь тогда, когда начинает страдать и извиваться, точно бабочка на длинной и острой булавке. Между тем, тьма сгустилась, и Ханум – впервые за эти дни, обычно она засыпала раньше своего угрюмого спутника – услышала его ровное дыхание. Тихо подняться и ускользнуть с лужайки было делом одной минуты. Фляжку она решила не наполнять: все богатство достанется только ей, а он будет сам виноват в своих лишениях! Еще не хватало заботиться о собственном мучителе. Под мглистым небом давешний пруд казался чернильным омутом, воронкой, увлекающей в земные недра. «Что наверху, то и внизу», подумалось принцессе, и она, встав на колени, жадно припала губами к поверхности водоема, жидкость из которого тут же заполнила ее рот странным кисловатым привкусом. Некстати вспомнились слова Ангела Рока – и именно поэтому она из чистого упрямства продолжила вбирать, втягивать, с некрасивым хлюпаньем почти насильно вливать в себя эту уже разонравившуюся ей воду, которая, казалось, не утоляла, а еще пуще разжигала жажду. Когда же ей наконец захотелось оторваться от своей находки, она с изумлением и некоторым испугом обнаружила, что не может встать: колени точно увязли в мягкой глине, локти прилепились к земле, волосы, выбившиеся из-под шапки, запутались в тине и также тянули ее книзу. Сколь жалкое зрелище она, должно быть, собой являла! И как будет смеяться над ней Мастер, когда обнаружит ее в столь неприглядной позе! Покрывшись при одной мысли об этом ледяным потом, она задвигалась рывками, пытаясь выбраться из унизительной ловушки, но не преуспела в этом и обреченно опустилась еще ниже, вновь почти коснувшись носом воды. – Запретный плод сладок, не так ли, Ханум? – прозвучал за ее спиной голос, услышать который ей сейчас хотелось в последнюю очередь. В следующее мгновенье ее некогда прекрасные, а ныне комковатые, свалявшиеся кудри намотали на руку и дернули кверху так, что она закричала от боли. Она даже еще не осознала, что наконец-то снова стоит на ногах, а перед ней уже пылали гневом желтые глаза. – Ты не понимаешь человеческой речи, верно, принцесса? Оттого, что ты больше, чем человек? Или меньше, чем животное? Возможно, мне стоит связывать тебя всякий раз, как мы останавливаемся на ночлег, точно упрямого мула, который тянется к кормушке с ядом? – Н-нет... П-пожалуйста, нет... О чем ты говоришь, Ангел Рока? – пробормотала она, не находя в себе достаточно запала, чтобы противостоять его ярости. – Посмотри на себя! – продолжал он с отвращением, словно бы и не слыша ее вопроса. – Перекошенный рот, искаженные зрачки, скрючившиеся пальцы... Гиена, дорвавшаяся до чистого источника, не так ли? Только вот сам источник оказался не родником благодати, а зеркалом звериной алчности. Подняв принцессу за шиворот, он поволок ее к их стоянке и швырнул на расстеленный плащ. Она уже надеялась, что буря миновала ее стороной, как в сумрачной, прерываемой лишь случайными ночными шорохами тиши, раздался шепот, казалось, проникавший в каждую ее косточку: – Если хотя бы еще раз ты ослушаешься Эрика... то позавидуешь участи подопечных дароги Мазендерана. ---------------------------------------------------- Однако для того, чтобы принцесса и вправду могла позавидовать подопечным дароги, ждать нового запрета Мастера ей не пришлось. В очередном утреннем сне, где она вновь стояла перед отцом в его спальне, гранатовые зернышки были-таки ею проглочены, проросли в ее нутро буйными побегами, пустили сучковатые ветви, пропоровшие ей тело, и она проснулась, закричав от боли. Живот раздирали жестокие спазмы, точно в него каким-то чудом залез огромный дикобраз и теперь крутился во все стороны, пронзая ее острейшими иглами. Ханум сжалась, согнулась, пытаясь исторгнуть из себя колючего зверя, но тот не желал покидать ее чрево. – Помоги-и, – простонала она, обхватывая колени руками, хоть ни на что особо и не надеялась после вечерней ссоры. Тем сильнее было потрясение, когда она почувствовала холодную, как мрамор фонтана, ладонь на своей растрепанной и все еще побаливающей от его выволочки голове. И все же даже это благословенное прикосновение не могло отвлечь ее от происходящего ниже: дикобраз уже развернулся в шипастую змею, которая свивалась кольцами и развивалась обратно, скользя по всем изгибам ее внутренностей. Мгновение спустя ей стало бы настолько стыдно, насколько не было еще никогда в жизни, если бы только не было так больно – ибо ее вырвало прямо на его сандалии. Она хотела бы извиниться, хотела бы объясниться – но не могла вымолвить ни звука, так как впервые в жизни ни в малейшей мере не владела собственными членами; все в ее теле как будто происходило помимо нее, а она беспомощно сжималась от спазмов и дрожала крупной дрожью. Но теперь к невыносимой боли добавился и ужас за собственную жизнь: он не простит этого оскорбления, не простит, не простит... Внезапно за спиной у нее оказалось что-то жесткое, а ноги оторвались от земли; внутри продолжалась война, но сама она парила в воздухе, поддерживаемая чужими руками. Ее притиснули к чему-то твердому и куда-то понесли – возражать у нее, естественно, не получалось, хотя всем существом она понимала, что он хочет утопить ее в том самом болоте, на которое она так необдуманно сбежала в полуночный час. Но ужас продлился недолго – вскоре она провалилась в милосердное забытье. ________________________________________________________________________________ – Ты, Густав, бог, и сам того не знаешь, – произнес Эрик, задумчиво глядя на пламя, весело играющее в очаге. Алые и оранжевые языки складывались в причудливые письмена на страницах потемневших от времени камней. Прочесть бы эти надписи, да вот только ключом от них владели разве что Гермес Трисмегист или Корнелий Агриппа, вникнувшие в связь элементов. Впрочем, человек, сидевший в старом продавленном кресле и настраивавший свою вечную скрипку, также в нее проник, хотя бы отчасти, но не спешил делиться секретом своего искусства. Эрик не постигал, какой интерес шведский музыкант нашел в его обществе. Все, что ему самому давалось путем долгих и кропотливых усилий, мучительной работы воли, несгибаемого упорства, к Густаву как будто приходило само собой, доставалось играючи. Тот пропускал сквозь пальцы новые мотивы, как солнечный свет, и удивленно и смущенно улыбался, когда слышал собственные звуки, точно не он же их и изобретал. Швед не отказывался ради своих мелодий от простых житейских удовольствий – хорошего пива, приятелей-балагуров за столом, крепкого словца; Эрик же, напротив, презирал вечно толкущийся вокруг его друга сброд – всех этих попрошаек, деревенских ребят и развесивших уши кумушек. Если бы Густав пожелал, к его услугам было бы множество друзей, кроме Эрика; у самого же Дестлера, откажись он от Густава, не осталось бы ни одного. Разумеется, склонность шведа к наслаждению земными радостями объяснялась в том числе отсутствием того клейма, которым природа пожизненно наградила Дестлера; легко быть аскетом, когда с детства заключен в клетку из гниющей плоти. Но к обычной человеческой внешности у Густава прилагался простодушный и открытый нрав, и все это вкупе с неземным талантом создавало тот образ, к которому французскому композитору хотелось тянуться, как подсолнуху к полуденным лучам. Вот и сейчас Густав только отмахнулся от друга: – Это я-то? Да я всего лишь попугай, повторяющий чужие напевы. А вот ты... ты действительно гений. Ведь мои рулады рождаются не в этой голове, – и он многозначительно постучал себя по виску. – Кто может знать, откуда приходят новые звуки? – возразил ему Эрик. – Кто может знать, действительно ли эти звуки хороши, пока они остаются в форме алгебраических уравнений? Музыка и математика, как известно, друг другу родня, но они все же не близнецы. Какова была бы цена моим расчетам, если бы они не оживали в твоих руках так, как никогда не ожили бы в моих? – Но ведь я – только исполнитель, – пытался протестовать Густав, – только жалкий жонглер при великом трубадуре... Но Эрик строго свел брови: – Жалкий жонглер? Допустим. Но представь себе, друг мой, что когда-нибудь, во времена, когда от нас с тобою не останется даже костей под надгробьем, изобретут механизм, который будет воспроизводить без души, исполнять без порыва. Как сухая трещотка, он станет передразнивать творения Баха и Генделя, а восхищенные слушатели примутся слушать, не отрываясь, подменяя вдохновение бесчувственным подражанием. – Но разве прозрачное зеркало не является лучшим способом воспроизвести свет? – ласково поинтересовался Густав. – Но зеркало преумножает свет, а не просто отражает его... И, кроме того, если бы мы жили в окружении одних зеркал и света, то растеряли бы все краски земли. А настоящий музыкант подобен не обычному зеркалу, а витражу: он разлагает единый белый луч на спектр и радует им зрителя... – Ну, на витраж я точно никак не похож, – рассмеялся швед, убирая со лба светлую прядь толстой заскорузлой рукой. – Хотя благодарю за комплимент, Эрик; кабы не был ты композитором, то тебе точно пришлось бы стать поэтом. Вот уж чего никакая трещотка и никакой хитроумный механизм никогда не смогут заменить! – Ты так уверен в этом, Густав? – скептически усмехнулся Эрик. – А по-моему, нет ничего хуже, чем игра без играющего; возможно, машина в один прекрасный день и сумеет что-то сочинить, но воплощение ее замысла через механизм покажется слушателям унылой мертвечиной. На этих словах одна из чурок в очаге оглушительно треснула и рассыпалась хороводом ярчайших искр. – Ну, оба варианта, по счастью, принадлежат лишь неведомому грядущему, – возразил Густав, – и потому у нас есть еще время побеспокоиться о самих себе, а не о коварных ухищрениях будущих механизмов. Вот ты хвалишь меня так, что мне, право, неловко это слушать; а между тем, твоему приятелю охо-хо как далеко не то что до совершенства, а даже и до того, чем ему до смерти хотелось бы овладеть... Глаза Эрика полыхнули в глазницах так жарко, что скрипачу почудилось, будто черная ткань на его лице сейчас загорится. Но Густав привык к подобным проявлениям бурной натуры своего маэстро и, ничуть не смутившись, продолжал: – Витражи – сравнение красивое, да только я его, пожалуй, вовсе не заслуживаю. Ну посуди сам, до витража ли мне, когда я с грехом пополам овладел всего семью цветами? – В радуге ведь тоже семь цветов, – откликнулся Эрик раздраженно. – Но на самом-то деле оттенков в мире куда больше! Вот и мне в музыке хотелось бы освоить более широкий спектр. Да, дорогой мой: есть у меня дерзкая мечта – расширить границы звука, передать своим смычком не только математические формулы, но и пение малиновки, журчание родника, скрип вот этих дров, шум мельничного колеса на речной запруде... Люди, верно, думают, что все мои скитания – блажь бедняка, не умеющего устроиться в жизни; пусть себе думают, мне нет дела до их домыслов; но тебе одному, тебе, самому близкому для меня после дочери человеку, скажу: я всю жизнь ищу возможности выйти за пределы, положенные музыканту аретинским монахом... Да только, боюсь, мечте так и не дано будет осуществиться: за все эти годы не удалось мне отыскать края, где наша музыка была бы шире радуги. Ну, видно, на роду мне написано не найти своего клада... Молчание, и новый треск дров, и стрекот сверчка откуда-то из-за ставни. Тишина, и покой, и тихое посапывание девочки, мирно спящей на лавке за цветной занавеской. В правую половинку окна заглядывает полная белая луна, в левой отражается темная компаньонка, безмолвно следующая за ней. – Пожалуй, я могу помочь твоему горю. _______________________________________________________________________________ Искры в очаге, взмывая вверх, соединяются в забавные и одновременно жутковатые рисунки. Черные угольки и докрасна раскаленные головешки кажутся мне головами и хвостами чудовищ из его сказок. Он часто рассказывает мне о говорящих животных и птицах: о хитрых зайцах и попадающих впросак лисах; о змее, соблазнившей жену первочеловека Адама; о круторогом козле, на котором принц сумел взобраться на стеклянную гору и спасти принцессу из заточения; об ослице, упрекнувшей в жестокости пророка Валаама... Однако больше всего мне нравятся истории о волшебных тварях: райских птицах радости и печали – Сирине и Алконосте, огромных и могучих драконах, обитающих на краю света, чудо-ките, поглотившем целый королевский флот, но главное... – Расскажи о единороге. Я прижимаюсь к его твердым коленям, всем своим существом ощущая исходящее от них надежное тепло – ничуть не меньше, чем от очага. Он ухмыляется в бороду: – Тебе разве не надоело? И ворчит: – Вот разбудили тебя своей досужей болтовней... И надо же было сидеть до полуночи... Тебе давно пора спать, милая. – Все равно не усну, ты же знаешь! Пока не расскажешь сказку, – упираюсь я для вида, точно так же как для вида он протестует – обоим известно, что он уже согласился. – Итак, в некотором царстве, в некотором государстве, отделенном от остальных стран непроходимыми лесами и высокими горами, жили люди, никогда не слыхавшие настоящей музыки. – А почему? – спрашиваю я, отлично зная ответ. – Ну, у них не было мастеров, которые бы изготовляли музыкальные инструменты, а всех птиц они давным-давно переловили да съели, и некому было научить их играть и петь. Но в народе сохранялось предание о том, что такое музыка, ее различные описания и изображения. И вот, один человек из этого народа пожелал услышать музыку сам, своими ушами. Как ни отговаривали его друзья, как ни предостерегали от диких зверей и злых разбойников, а он не послушал их и пустился в опасное путешествие в чужие края в поисках этого забытого искусства. Долго ли, коротко ли, а очутился он в один прекрасный момент в одной красивой долине, и услышал вдруг дивные звуки, равных которым не было в целом свете. Закружилась у него голова от сладости этой музыки. Пошел он на звук и видит: стоит у скалы чудовище с телом быка, ногами слона и хвостом кабана, а посреди морды торчит у него огромный и толстый рог. И нежные звуки исходят из его ужасной, клыкастой пасти. – Ой-ой! – восклицаю я, еще теснее прижимаясь к нему и обнимая себя руками. – Кинулся тут наш герой бежать прочь от монстра, а тот за ним! И вдруг на пути его разверзлась глубокая пропасть; а на краю той пропасти росло развесистое дерево, и человек за него ухватился. Забрался на дерево и думает: «Ну, уж теперь-то я в безопасности!» Ан не тут-то было: посмотрел он вниз и заметил двух мышей – одна черная, другая белая – что подгрызали корни дерева, за которое он держался. Посмотрел в пропасть – увидел страшного змея, который только и ждал его падения. Посмотрел в сторону – а однорогое чудовище тут как тут, только и ждет, чтоб он свалился прямо ему в зубы! Ну, думает наш герой, настал мне конец. А в это время с верхушки дерева потекли по стволу капли меда. И человек решил: терять мне уже все равно нечего, часы мои сочтены, попробую-ка я, пока цел, этот мед! Лизнул одну каплю, лизнул вторую – и от сладости позабыл обо всех опасностях. А дерево знай скрипит и вот-вот свалится в бездну. Тут однорогое чудище и говорит ему человеческим голосом: «Сын Адама, слезай, пока цел, а то уже ничто тебя не спасет». Но герой наш не слышит, знай себе мед лижет, а дерево уже начало качаться, мыши почти подпилили ствол. Тут однорогое чудище снова говорит: «Сын Адама, слезай, пока можешь, а то скоро поведут тебя, куда не хочешь». Но герой наш не слышит, знай себе мед лижет, а дерево уже накренилось и почти падает в бездну. Тут однорогое чудище, видя, что уговоры не помогают, снова раскрыло пасть и запело, и пение это человек услышал, и показалось оно ему слаще древесного меда. И подумал он: «Пусть он меня погубит, а только гибель подстерегает со всех сторон – так не лучше ли умереть от клыков того, кто творит такую красоту?» Подумал – и спрыгнул вниз, и только спрыгнул, как дерево рухнуло в пропасть, и змей зашипел, лишившись своей жертвы. А чудище... – А чудище обернулось чудесным единорогом! – с восторгом перебиваю я, подобравшись наконец-то к любимому моменту любимой сказки. – Да, – подтверждает он. – Белоснежным единорогом, с гривой, пышной и золотистой, как твои кудри; с тонким рогом во лбу и звездами в очах. И положил человек тот ладонь на его грациозную шею, и пошли они прочь от той бездны, и с тех пор пели вместе. ----------------------------------------------------- Маленькие пляшущие вокруг алые создания рассыпались в воздухе клочьями мрака. Круглое невыразительное лицо, обмотанное серым платком, склонилось над нею, пока она еще выстанывала самые резкие слова, какие знала, борясь с неведомыми врагами. – Вот и хорошо, вот и хорошо, – приговаривало лицо. – Приходишь, значит, в себя, не так ли, малышка? Выход на свет из узкого темного туннеля сопровождался злостью на весь мир, судорожными рывками, рыданиями. Помимо прочего, ее преследовал тошнотворный запах, от которого хотелось спрятаться под семью покрывалами или убежать за тридевять земель. Свет проникал сюда сверху тоненькими ручейками через отверстия в крыше, поэтому разглядеть как следует свою собеседницу она не могла. Помещение, где она находилась, казалось пустым, никаких предметов мебели она не заметила, людей тоже вроде бы не было. Сама она лежала на чем-то жестком, вровень с полом; и это отчего-то испугало ее даже больше, чем боль и вонь вокруг. Но она попыталась справиться с собой и строго (как представлялось ей) приказала: – Позови Зарину, рабыня! Да поменяй мне белье – от этого разит, как из конюшни! Лицо перед нею сморщилось в растерянной улыбке: – Не знаю я никакой Зарины, деточка. Да и белья тут никакого нет вовсе – откуда у нас взяться такой роскоши? Мы люди небогатые, хоть все же и не рабы, а вольные крестьяне. А что запах – так то, не серчай, от тебя самой идет запах-то. Хозяин твой мне сказывал, ты пол-Черного пруда вылакала, скажи спасибо, что чудом жива осталась! – Мой х-о-з-я-и-н? – Тот человек, что привез тебя сюда – он назвался твоим хозяином. Сказал, что ты его служанка и сопровождаешь его в далеком путешествии. Или тебе все еще так дурно, что и жизни своей не помнишь? Жизнь свою она помнила. Помнила даже слишком хорошо и именно поэтому не понимала ровным счетом ничего из происходящего. Как, во имя всего святого, она оказалась в этой избе, лежащей на тонкой циновке, среди каких-то деревенщин? Почему, если она и вправду заболела, ее лечили не лучшие врачи Персии, а эта неловкая баба с почти черным от солнца лицом в грязном платке? И главное: кто мог быть настолько дерзок, чтобы представиться ее хозяином? Но, как бы то ни было, в первую очередь холопке следует указать ее место. – Ты должна знать, – высокомерно начала принцесса, – что перед тобой – не простая девушка, а дочь великого владыки... – Ох, – махнула толстой, короткопалой рукой женщина в платке, – так он и говорил! Предупреждал, что ты можешь бредить. Но я и сама знала, у нас тут всем известно: водичка из Черного пруда – колдовская, кто оттуда попьет, тот и призраков видит, и с умершими общается... – Бредить? Ах ты, негодная батрачка! – воскликнула Ханум; ярость переполняла ее, и она занесла было руку для привычной пощечины, но женщина ловко перехватила ее кисть, точно всю жизнь только и оборонялась от разгневанных венценосных особ. – Не кипятись, не кипятись, милая, – спокойно проговорила она, – а лучше направь-ка пыл на уборку. Коли ты уже так поправилась, что в силах браниться и лягаться, так вот тебе тряпка, вот тебе ведро с водой – и вперед, подтирай, что напачкала. А если заодно и мою грязь в доме уберешь, так я в обиде не буду. Господин твой вернется не раньше заката, так он сказал, так что времени у тебя хоть отбавляй. Живу я тут одна, овдовела давно, слуг у меня нет, и любая помощь будет полезна. – Я не собираюсь заниматься делом служанки! – возразила Ханум; глаза ее злобно сверкали, но добрая женщина только головой покачала и заметила: – Если не хочешь и дальше нюхать эту вонь, то придется. А теперь оставайся-ка ты здесь и поступай, как тебе угодно, а мне нужно отправляться на виноградник. Сказано – сделано, и вскоре принцесса очутилась одна в убогой хижине, наедине с последствиями своего недомогания. ...Следующие несколько часов в одиночестве показались девушке самыми неприятными в ее жизни. Приятные мечты о пытках, которым она подвергнет старуху, как только окажется на воле (крестьянка вовсе не была старой, разве что вокруг эбеновых глаз скопились лучистые морщинки, но Ханум хотелось думать о ней как о дряхлой ведьме) тешили ее недолго: очень скоро они сменились опасениями о том, кем окажется этот неведомый ей человек, будто бы являвшийся ее «хозяином». Наверняка этот негодяй украл принцессу из дворца, а теперь, зная, как дорожит ею отец, потребует у шаха выкуп за ее жизнь. И Великий шах, разумеется, заплатит, заплатит сразу, но... но что будет с нею, пока весть о ее пленении дойдет до государя? Как будет обращаться с нею похититель? И что она противопоставит его жестокости, оказавшись в одиночестве и без защиты? Боязнь, в свою очередь, уступила место отвращению к тяжелому духу, который никуда не делся, а, напротив, в замкнутом пространстве как будто даже усилился многократно. Вначале Ханум хотела просто сбежать отсюда, но дверь была и вправду закрыта снаружи; ее попросту заперли, как узницу! Конечно, принцессе не пришло в голову, что для работавшей в поле крестьянки закрыть в комнате выздоравливающую девушку, за которую она несла какую-то ответственность перед заплатившим ей человеком, было практичнее всего; Ханум решила, что женщина поступила так из желания отомстить за оскорбление. Поэтому принцесса ни за что не желала уступить ей и начать-таки убирать... не желала первые полчаса, а потом, не выдержав, схватилась за тряпку и начала остервенело мыть, тереть и скоблить – сперва вокруг своей скромной лежанки, а затем и по всему гладкому, холодному полу, замызганному так, словно тут жила не одна скромная работница, а семеро дюжих молодцев. Ползая по полу, она даже не замечала, как ссаживается ее кожа на нежных коленках, непривычных к таким занятиям; как устают кисти рук и колет в боку: ей становилось легче, точно весь ее гнев и страх выплескивались вместе с грязной уже водой на грязную же глину пола, точно ритмичные, размеренные движения успокаивали ее; в конце концов, подумала она, это почти похоже на игру на скрипке... ...на игру... ...и на висках ее проступил холодный пот, несмотря на духоту в горнице... Она вспомнила. А руки ее по инерции все еще продолжали оттирать въевшиеся в глину пятна; за этим занятием и застал ее Ангел Рока. Она обернулась – белая фигура высилась на пороге, растрепанные черные волосы чуть искрились в закатных лучах, словно играли в них огненные всполохи, и тот же огонь ровно горел в прорезях маски. Ханум ожидала... Чего угодно – похвалы за труд, окрика за непослушание, совета по лечению... Не ожидала, что он будет говорить не с ней, а с другой – с отворившей ему крестьянкой. Его глубокий голос сливался с медовым лучом заката, когда он произнес: – Вижу, она здорова, и мы можем двинуться в путь. Благодарю тебя за гостеприимство, Азэр. – Но девочка еще слаба, господин, – возразила женщина с сомнением, – возможно, вам стоит опять остаться здесь на ночлег. Их голоса – голоса людей, говоривших о ней рядом с ней, но будто бы ее не замечавших, не обращавших на нее ни малейшего внимания, раздражали, точно иглой скребли по стеклу. Ханум хотелось выкрикнуть, что она вовсе не нуждается в жалости этой батрачки, но она боялась открыть рот при... наставнике. – Судя по тому, что девочка успела размазать свою грязь по всей твоей горнице, она вполне способна сесть на лошадь, – холодно ответил он. И только тут обратился к ней: – Что это ты здесь развела? Его голос прозвучал на этот раз сухим щелчком, точно удар хлыста – меда в нем не осталось. – Я... я... – скорая на ответы, Ханум замялась, но все же с обидой выпалила: – Я только пыталась убрать! Сделать то, что сказала эта... эта... Язык не поворачивался назвать крестьянку иначе, как батрачкой, но рассудок в кои-то веки возобладал над душевным порывом. – Судя по всему, это у тебя не получилось, – прервал ее он, – а если есть на свете что-то, чего я не терплю, то это плохо сделанная работа. Мыть весь пол из того же ведра! Эта добрая женщина предоставила тебе кров и ухаживала за тобой, и так-то ты благодаришь ее за хлопоты? От возмущения и обиды в горле перехватило дыхание. Принцессе уже приходилось сталкиваться с его яростью; с несправедливостью – никогда. И теперь эта баба, конечно, тоже будет бранить ее за то, в чем она совершенно не виновата! Но тут, не веря своим ушам, Ханум услышала: – Девочка не при чем, господин мой; я сама дала ей всего одно ведро, закрыла ее здесь и ушла в поле; а другой воды ей взять было неоткуда. – Это не извиняет ее глупости, – отрезал Мастер. – Не нужно было убирать все, достаточно было протереть там, где наследила сама. Теперь же, – он сурово посмотрел на Ханум, – мы не уедем отсюда, пока ты не натаскаешь достаточно воды из колодца, чтобы убрать всю эту грязь. – Но деревенский колодец далеко, а она только поправляется. Ей будет тяжело, – запротестовала крестьянка. Губы под маской стянулись в узкую линию: – Тем лучше – так она вернее запомнит, что не стоит нарушать мои правила. ---------------------------------------------------- Он запретил Азэр помогать девушке. Первое ведро весило, должно быть, как десять пудов железа. Ханум наполнила его до краев, не желая вновь брести к колодцу, который находился на противоположном конце небольшого села, и, конечно, пролила половину – пришлось возвращаться. Она возвращалась снова. И снова. И снова. Волосы опять скомканы под тюбетейкой, лицо прикрыто тем же серым платком, что и у Азэр, чтобы никто ее не узнал, хотя только сумасшедший обнаружил бы черты принцессы под этими скверными лохмотьями. Проклятые пятна на полу не отскабливались, а Мастер никак не желал признавать, что его ученице что-то не удалось до конца. Кажется, именно в этот момент она начала понимать, что обучение игре было наименьшим из ее испытаний... и сомневаться в собственном здравомыслии. Не лучше ли было умолять дарогу о том, чтобы именно он взял ее с собой? Наконец, когда в крохотных отверстиях в крыше уже стало смеркаться, Ангел Рока позволил ей закончить работу. Ее руки болели, в плечах, кажется, не было ни единого здорового клочка плоти. Измученная, она села на циновку у низенького стола: Мастер все же согласился остаться на ужин у крестьянки. Азэр принесла им пресные лепешки и соленый сыр, тот же, что взял он с собою в путь, только посвежее; воду для питья доставила сама принцесса. Подперев голову руками, крестьянка смотрела на девушку, уплетавшую хлеб за обе щеки, сердобольным взглядом, видимо, опять жалея ее за то, что ей достался такой суровый хозяин, и жалость эта была жестче мозолей, натертых на подушечках пальцев Ханум. Мастер ел мало, и все его редкие слова и взгляды, полные доброжелательного внимания, были обращены к хозяйке, что вызывало у девушки глухое раздражение. Но, конечно, она давила его в себе, как докучливого комара, как забредшего в покои муравья, как... –...Ааааа! – завизжала она истошно, словно в одну из ее мозолей вонзился нож, которым Мастер как раз отрезал себе кусочек сыра. Прямо посередине горницы, в пятне тусклого света от масляной лампы, подвешенной к потолку, быстро полз в ее сторону огромный, жирный, отвратительный жук – выпуклый черный овал, оживший кошмар геометра, грозно трясущий жвалами и проворно перебирающий шестью волосатыми лапами. Ханум вскочила, как ужаленная, и отбежала в противоположный конец комнаты. – Убей его! Немедленно убей! – крикнула она, содрогнувшись от бешенства и омерзения. – Да что он сделал тебе дурного, деточка? – удивленно спросила крестьянка. – Это доброе насекомое по поверью приносит удачу, не к чему его тревожить. Да он и сам нас боится и сейчас уберется восвояси... Видать, по ошибке забрел в человечье жилье... – Ах ты дрянная тварь! – не выдержала Ханум, уже не понимая, обращается она к хозяйке или к насекомому. – Да как ты смеешь возражать мне! Немедленно уничтожь его! Молчавший до этого мгновения Мастер внезапно поднялся со своего места на циновке, распрямившись во весь рост. Маска его была страшна, как восходящая луна – она приковала к себе взгляд Ханум, и та застыла, будто птичка, зачарованная коброй. – Возьми его в ладони. Сейчас же, – произнес он ровным металлическим голосом, и, хотя все в ней переворачивалось при одной мысли о том, как это будет, ноги сами понесли ее обратно к злополучному жуку, который еще не успел убежать, колени согнулись, и руки чашечкой обняли ужаснувшее ее чудовище. Трепет тонких лапок на ее ладонях вызвал мурашки по всему телу; голова ее закружилась, и она бы непременно упала, если бы крестьянка не поддержала ее за локоть. – А теперь вынеси его за порог и аккуратно опусти наземь, да смотри, не повреди ему лапы. Сломаешь хоть одну - испытаешь то же самое на себе, – приказал голос, не повиноваться которому было так же невозможно, как перестать дышать. Ханум, дрожа, поднялась и, неверным шагом добравшись до дверей, поступила, как он велел. Затем робко подняла голову и посмотрела на него; ее все еще немного колотило. К ее ужасу, он поднял со стола тот же нож, которым резал сыр, и вложил его в руку крестьянке; затем знаком велел Ханум подойти поближе. Что он собирается делать? Мастер красивой смерти? Мастер красивой смерти... Но что же в этом красивого?... Как в дурном сне – умереть от руки простолюдинки? – Ты сама выбрала свой жребий. Ей показалось, или в железном голосе звучала нота сожаления? Дальнейшее произошло слишком быстро, чтобы Ханум смогла до конца это осознать. Несколько тихих слов, сказанных им Азэр – и не разобрать, что они значат; она ждет на коленях перед крестьянкой, на холодном полу; возле нее – все то же ведро, с которым она так намучилась за весь день, но, очевидно, эти мучения покажутся блаженством по сравнению с тем, что сейчас произойдет... ...И вот знакомое ощущение – ее кудри, высвобожденные из-под шапки, перехватывают у самых корней, тянут в сторону, и... Глаза закрываются сами, хотя до последнего ей хотелось бы держать их открытыми, но... Сухой шершавый звук, и она с удивлением ощущает, что голове вдруг стало легче, легче и гораздо приятнее, чем было до этого... ...неужели так и ощущается красивая смерть? Открывает глаза. Крестьянка все с тем же невыносимым сочувствием улыбается, трепля ее по голове. Уже бесполезный нож опять лежит на столе. А из ведра на нее печально смотрят ее собственные светлые кудри, прекрасные пышные кудри, которые так любил ее отец... Мой отец... – Этот жук, – тихо произносит Мастер, и впервые в обращенной к ней фразе она улавливает оттенок мягкости, – для кого-то был ошибкой природы; а для кого-то – символом рассвета.