Часть 10. Лев и леопард

Холодок щекотал ей темя, когда они затемно выезжали с крестьянского двора. Рассвет еще даже не занялся; с высокого сине-зеленого неба смотрела на них утренняя звезда, и птицы только начинали тихонько налаживать инструменты. Прохладная, ясная тишина заполняла все вокруг, и Ханум почему-то было в ней очень не по себе. Словно некая тяжесть давила ей на грудь: кажется, еще мгновение этого безмолвия – и грудная клетка надломится, чтобы впустить всю свежесть раннего часа. Лошадь все так же мерно цокала копытами по проселочной дороге; в убогих домишках, притулившихся по ее краям, уже затеплилась жизнь, точно муравьи начали копошиться в своих муравейниках...  Муравьями они и были – обычный сброд, недостойный ее внимания; и, однако, Мастер находил с этим сбродом общий язык: не просто поговорил с крестьянкой, но и поручил ей... Поручил ей остричь принцессу... Этот внезапный сговор между ними – не задевал ли он Ханум еще сильнее, чем задело все произошедшее? Как горько было наблюдать за их общением, за их жестами, за их взглядами... И особенно горько – ей не хотелось признаваться, но это оказалось именно так – было потому, что батрачка даже пыталась защитить принцессу от него – от того, кто сам должен был стать ей защитой! Должен ли? Он ведь ничего ей не обещал. «Неправда, обещал! – тут же подсказала услужливая память. – Ты ведь своими ушами слышала, как он сказал, что, раз уж принял тебя в ученицы, то больше не оставит в покое?» Но это было до... До всего: до танца, до соблазна, до побега. А теперь? Теперь все было иначе. Если в самом начале их пути, несмотря даже на напяленные на нее обноски, ей казалось, что она находится внутри увлекательного приключения, то сейчас оно закончилось, и реальность расстелилась перед нею широкой черной дорогой, уводящей в никуда. Он не убил ее, даже не ударил, только обкорнал, а волосы бросил в очаг у нее на глазах, но по какой-то причине она ощущала себя... так, как, верно, ощущал себя Искандер после оскопления. Искандер... Вот кто любил ее, уважал, восхищался ею целиком и полностью. Вот кто никогда бы не стал требовать от нее невыполнимого, морить голодом и жаждой, заставлять перемывать грязный пол сотню раз. Лучше было бы убежать с ним, и они бы гуляли под звездами и вдоволь беседовали о чудесных свойствах трав и о далеких землях, где живут странные, невежественные, но такие забавные и милые люди. И она была бы самой собой, а теперь... Теперь ее у себя не осталось вовсе. Она на мгновение отпустила поводья и ощупала ладонями свою мальчишескую голову. Кудри были срезаны; до чего же непривычно было чувствовать кожу там, где до этого пышнела пшеничная копна, так отличавшая ее от других жительниц этой страны! Лошадь повела ушами, заслышав ржание скачущего впереди жеребца. Зачем Мастер это сделал? Из мести? Из зависти? Из ненависти к ней? И кто он такой? И вправду монстр, жестокое чудовище с уродливой мордой вместо лица? И не лучше ли было бы... Не лучше! Нет, ни за что, ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не лучше! Зримая маска безопаснее, чем маска невидимая, если уж необходимо выбирать. – За что ты так наказал меня? – внезапно спросила она, и сама устыдилась своего голоса, распоровшего синюю прозрачность воздуха хрипловатым, носовым звуком. Жеребец чуть замедлил ход, повинуясь еле заметному движению его руки. Теперь он ехал вровень с ней, и она могла видеть его худые, изящные, удивительно красивые пальцы, задумчиво перебирающие гриву жеребца. «Коню и то позволено иметь длинные волосы», – пришла ей в голову глупая мысль. – Ты сама наказываешь себя, принцесса, – необычайно мягко отозвался Мастер, и все внутри у нее сжалось от неожиданной милости его голоса. – Но не я сама решила остричь свои локоны, – все же возразила она. – Локоны – суть женская сила и мудрость; ты же вела себя, как капризный ребенок. Я не изменил ничего, только привел внешнее в соответствие с внутренним. – А сам ты тоже всегда соблюдаешь это соответствие? Он помолчал, и она было испугалась, что вновь перешла черту, и прикусила язык почти до крови, но он все же ответил, хотя и чуть более сухо, чем прежде: – Не всегда. Но и не я прибежал к тебе, умоляя увезти из дворца. – Но и я не думала, что ты будешь так меня мучить после отъезда! – вырвалось у нее, и она низко опустила голову, уже боясь последствий своего взрыва. Но тут твердые подушечки коснулись подбородка девушки и заставили ее вновь поднять взор на узкий белый образ ее спутника. – Чем же я мучил тебя, принцесса? – спросил он тихо, но каждое его слово отчетливо звенело в уже посветлевшем пространстве. – Скажи мне. О, она бы сказала! Она бы, захлебываясь, перечислила все: и его несносное молчание, и запрет пить вволю, и ее ужас перед неминуемой гибелью от рук простолюдинки. Уж она бы не забыла ни единой детали, ничего бы не упустила. Но вместо этого ее губы почему-то задвигались сами собой и против всякого желания вымолвили: – Ты больше не давал мне играть на скрипке. С тех самых пор, как я... как мы... Ей было жутко продолжать, и она замолчала – ох несносный рот, он как будто жил по своим законам! Прекратит ли он напоминать ему о ее... ее... ее ложном выборе? Она ожидала очередной резкости, но услышала только вздох. Желтые глаза на мгновенье прикрылись; а затем он проговорил, все так же мягко и почти нежно: – Ах принцесса, скрипка ждет свою хозяйку там, куда мы едем. Но она ждет только свою хозяйку. – Зачем ты называешь меня принцессой? Посмотри на меня, Ангел Рока! Я оборванка, я нищенка, а теперь я еще и подобна мальчишке! Во мне не осталось ничего из того, что ты знал во дворце! – воскликнула она почти с отчаянием, не понимая ни слова из того, что он сказал, но отказываясь терпеть насмешку. – Увы, Ханум, – покачал он головой, и в глазах его плескалось сожаление без всякого намека на улыбку, – ты все еще та же самая принцесса; а если бы смена платья и подравнивание кудрей могли заставить новое вино удержаться в старом сосуде, то Фаусту с учениками не было бы нужды изобретать гомункулуса. ________________________________________ После этого разговора, который ровным счетом ничего не прояснил и не улучшил, они еще довольно долго ехали по пустынной равнине, которая постепенно перешла в холмистую местность. Ханум, погрузившаяся в мрачные раздумья о своей горькой участи, даже не заметила, как низкорослые кусты постепенно вновь сменились высокими железными деревьями. Рядом с дворцом в Баболе тоже имелись эти растения, но в таком количестве девушка видела их впервые. Иные из них достигали здесь высоты минаретов;  стволы ветвились до самой земли, ветви не просто переплетались между собой, а срастались воедино, образуя настоящие шатры. Принцессе снова вспомнился Искандер с его словами о развесистых оливах как о множестве теплых рук, обнимающих усталых путников, и внезапно ей захотелось, чтобы Мастер устроил долгий привал в этом месте. К тому же, по краям тропы алело множество тюльпанов с перевернутыми чашечками, и это тоже напоминало Ханум о шатрах, которые обычно раскидывали для придворных во время трапезы при длительных прогулках. Но, конечно, он не согласится сделать этого просто так среди бела дня. Ни за что не согласится, когда речь идет лишь о ее праздном отдыхе. Если только... – Ангел Рока, – позвала она тихонько. – Мне кажется, моя лошадь устала: она перестала меня слушаться и упрямится в поводу. Молчание. Чуть громче: – Ангел Рока, я боюсь, что она сейчас упадет... Молчание. Совсем громко: – Ангел, я... – Если ты хочешь немного отдохнуть после четырех часов езды, – наконец обернулся он, прервав ее возглас, – вовсе не обязательно выдумывать, что заботишься о ком-то еще, кроме себя. Усталость – не преступление, в отличие от лжи. Она побледнела, страшась немедленной кары за то, что он счел преступным, но Мастер, спешившись, лишь кивнул ей на незаметную тропку, уводящую в сторону от основной дороги: –  Там за деревьями есть небольшая лужайка, есть и родник. И ты, и твоя лошадь, – это слово он язвительно подчеркнул, – сможете там как следует напиться и передохнуть, чтобы с новыми силами отправиться в путь. – Откуда тебе известно про это место? – спросила она, послушно следуя за ним. – В отличие от тебя, принцесса, в свое время мне пришлось довольно хорошо изучить твою страну, – усмехнулся он. Она не верила ему, прекрасно зная, что не он сам приехал в Баболь по доброй воле, а солдаты шаха доставили его во дворец, и вряд ли по дороге они показывали ему лужайки с родниками, не говоря уже о том, что точно не везли его через горы Эльбурса. Но, конечно, спорить не стала, а с благодарностью опустилась на мягкую зеленую траву, точно нарисованную на опушке глянцевой краской. Ручеек приятно свиристел рядом, разбегаясь звонкими струями по разноцветным камушкам; казалось, в мире не бывало более уютного и спокойного уголка. – Ангел Рока, – обратилась она к нему, разомлев от его нечаянной щедрости и неожиданного обилия свежей, прохладной воды, столь же не похожей на ту, черную, сколь и эта лужайка не походила на покои ее отца. – Пожалуйста, давай останемся здесь и на ночь! Тут ведь так хорошо! Мы сможем расстелить наши плащи и спокойно поспать. И лошадям нашим это место тоже пришлось по вкусу: гляди, как весело они щиплют травку! И мы сможем представить, будто разбили тут три шатра и будто бы укрылись в них от солнца и ветра. Правый уголок его узкого рта чуть дернулся кверху, но тут же и опустился, и она увидела, как он привычно качает головой, в очередной раз отказываясь выполнять ее просьбу: – Нам нужно двигаться вперед, да и, кроме того, тут небезопасно. В местном лесу много диких животных, которые днем прячутся от жары, а по ночам выходят на охоту. У тебя есть ровно час, чтобы подкрепить силы, а затем мы отправимся дальше. И если ты будешь вести себя, как подобает, а не как обычно, то после мы сможем остановиться в настоящем доме, у моего знакомого крестьянина, который живет за этим лесом. – А ты? – спросила она недовольно, видя, что он не собирается садиться рядом. – А я пока поищу плоды элимы – она растет здесь в изобилии, и из ее побегов можно приготовить неплохой обед. Не смей отходить отсюда, иначе очень пожалеешь! – предупредил он ее; мягкий тон, который она слышала от него с самого утра, на последних словах вновь истончился до металлической струны, неприятно резанувшей слух. Она не хотела отвечать, но он вопросительно посмотрел на нее, и ей пришлось нехотя выдавить: «Не буду, Ангел Рока», после чего он скрылся с ее глаз за изгородью кустов. Какое-то время после его ухода Ханум бездумно валялась на траве, глядя в синее небо, по которому быстро бежали пушистые белые облачка. Держащиеся друг за дружку ветви над нею защищали девушку от палящего солнца; говор ручья ласково успокаивал как утомление в мышцах, так и раздражение от его запрета. Пожалуй, впервые со дня побега ей было мягко, удобно и приятно; да одно сознание того, что наконец-то можно пить вволю, уже было облегчением для непривычной к воздержанию девушки. Однако это же облегчение постепенно перетекло и в новый источник злости на ее так называемого наставника (наставника ли? Так ведь называют того, кто учит, а уже долгие дни он ровно ничему ее не учил – только понукал и запрещал!). Почему он хочет, чтобы они так быстро оставили это благословенное место? Придумал дурацкие угрозы, в которые не поверит ни один благоразумный человек, а причина ясна: на самом деле, ему не терпится оказаться в гостях у очередного простолюдина, с которым можно будет всласть посмеяться над принцессой, унижая ее и наслаждаясь своей неограниченной властью над нею! Она резко поднялась; трава уже не казалась такой мягкой, а журчание воды – приятным: ведь они были временными, а не постоянными; она не владела ими, никак не могла сохранить за собою. Не могла приказать солдатам отца встать на караул около этой лужайки и не пускать сюда никого, кроме нее самой... и, возможно – только возможно! – Мастера; не могла приказать окружить ее высоким частоколом и пригрозить казнью любому, кто осмелится переступить порог... Нет: это место ей не принадлежало и никогда не будет принадлежать. Так какой смысл радоваться этому роднику с ручьем, этой шелковистой траве и дружелюбным деревьям? Ведь это не дворцовые сады Баболя, где она была полновластной хозяйкой... да полно, хозяйкой ли? Хозяин там имелся один – и у садов, и у нее самой – а все остальное являлось иллюзией, красивой мечтой, дочиста растворившейся в зеркальном ходе. Месяц Ордибехешт, второй в году, был в самом разгаре. Чудесные алые цветы, названия которых она не ведала, драгоценным ожерельем обвивали зеленый простор и, тоскуя по любимым украшениям, Ханум приблизилась к ним, чтобы разглядеть получше. Внезапно она поняла, что ожерелье вовсе не замыкается вокруг полянки, но, точно змея, разматывающая свой хвост, уводит куда-то вовне. Девушка ступила было вслед за очередным цветком, но вдруг опустила уже занесенную ногу обратно на землю, опасаясь шагнуть за пределы круга. «Мастер сказал ясно: не смей покидать это место», – прошептал внутри нее тоненький и жалкий голосок новообретенного благоразумия – или страха? Возможно, в данном случае эти два слова означали одно и то же. «Но его не будет целый час, а я вовсе не собираюсь уходить далеко! – возразил привычный тон могущественной принцессы. – К тому же, с каких это пор ты слепо повинуешься другому человеку, или даже чудовищу? Вот если бы...» – старый голос оборвался, а благоразумие, осмелев, тут же отозвалось: «Что же ты не договариваешь? "Вот если бы тебе приказал Великий шах...", не так ли? Только и здесь-то ты находишься сейчас именно потому, что не пожелала исполнять волю Великого шаха! И Мастер помог тебе в этом намерении...» «Но это вовсе не означает, что я обязана следовать каждому его указанию! Он... он издевался надо мной!» «Неужели? – неожиданно язвительно осведомился новый незваный жилец, прочно обосновавшийся в ее голове. – Разве он ударил тебя? Или лишил жизненно важной части тела? Или оставил гнить в черном болоте? Кажется, он только вытащил тебя оттуда и устроил в чужом доме, дал поесть и позволил отдохнуть...» «Но он упрекнул меня в том, в чем я не была виновата! И заставил меня скоблить пол у противной крестьянки! И бранил меня при ней же... А жук?» – принцессу передернуло при одном воспоминании о тонких лапках на ее чувствительной коже. «У "противной" крестьянки, которая вылечила тебя от твоего недомогания, вызванного твоей же неосторожностью? А насчет упреков... Сколько раз ты сама ругала своих слуг за то, в чем не было их вины?» Скороговорка внутри нее стала настолько визгливой и неприятной, что принцесса заткнула уши и, просто чтобы отвлечься, решительно шагнула вперед, за цветком. ____________________________________________ Он знал этот голос. Было время, когда черный человек навещал его каждую ночь, садился у его изголовья, разверзал сочные уста и начинал вливать в его уши тонкий, благоуханный, изысканный яд. «Тебя ждет грандиозное будущее, Повелитель смерти! – бормотал он. – Твое окружение тебя недостойно. Твои занятия не позволяют тебе даже вполовину проявить твой талант. Ты играешь для тех, кто не в силах этого оценить, но в моей стране... о, в моей стране дела пойдут совсем иначе. Там ты будешь держать в руках не скрипку со смычком, а жизни сотен тысяч. Неужели тебя не прельщает такая судьба? Неужели ты откажешься от подлинного величия в пользу проповедей нищего и безвестного скитальца?» Он воротился с берегов Ганга в европейские земли совсем недавно и, если бы встретился с черным человеком хотя бы парой месяцев раньше, то, скорее всего, поддался бы на его уговоры. Однако тот опоздал. Живой труп уже познакомился со шведским музыкантом. ...Маг в маске закончил вечерние приготовления и собирался отходить ко сну (если можно назвать сном трехчасовую полудрему, полную мучительных воспоминаний и горестных сожалений), когда занавесь над входом легонько колыхнулась. Он не ждал гостей – он никогда их не ждал – и потому решил, что виной тому порыв ветра; завтра надо будет прикрепить ткань получше. Однако из-за занавеси донесся бодрый и радостный мужской голос с довольно сильным северным акцентом, от звука которого маг вздрогнул. У него не было слуг, он всегда делал все сам и потому, нехотя поднявшись со своей не очень-то удобной лежанки и привычно проверив маску, которую во время спектаклей в городах не снимал даже на ночь, медленно прошел к порогу. – Кто смеет меня беспокоить? Я не принимаю, – заявил он холодно, подбавив ноту ярости, чтобы сразу дать понять докучливому посетителю, что именно думает о его визите. Но того нисколько не смутила явная враждебность хозяина шатра. – Меня зовут Густав Дайе, – представился ночной гость, говоря все так же приветливо и спокойно и все с тем же чудовищным произношением. – Мы присутствовали сегодня на вашем спектакле и не могли не засвидетельствовать вам свое почтение. «Мы? Еще не хватало тут целой толпы буржуа навеселе, желающих повидать известного факира...» Маг буркнул что-то неясное, долженствующее означать: «Оставьте меня в покое», но иностранец, назвавшийся Густавом, как ни в чем ни бывало, продолжал: – Ваши фокусы были очень занятными; и, если бы моя дочь была хоть немного постарше, то, несомненно, оценила бы их гораздо лучше... «Его дочь? Какое мне дело до оценки его дочери? Вот же дерзкий болван...» – ...Меня же, признаться, заинтересовала гораздо больше вторая часть представления. Видите ли, дорогой мэтр, я ведь и сам скрипач, и... ...Дальнейшее можно было не слушать. Самоуверенный выскочка, артист за два сантима, возомнивший себя вправе беседовать на равных с божеством музыки, как называл его старый Рави. Сколько подобных ему по повадке пиитов обивали пороги измученных издателей; сколько бездарных маляров пытались сбыть свои картинки хоть какому-нибудь журналу! И сейчас этот «скрипач», несомненно, расскажет ему о своих достижениях и предложит сотрудничество. Однако маг, умевший столь многое, увы, не обладал добродетелью терпения, и потому, не дожидаясь жалких уверений «музыканта» в собственных талантах, вымолвил одно-единственное слово: «Убирайся!» В ответ – молчание. Чуткий слух уловил осторожные шаги, удалявшиеся прочь от шатра, но это ничего не значило: назойливый иностранец вполне мог затаиться, а потом попытаться проникнуть в шатер, чтобы... сорвать маску и встретить смерть. Маг присел на корточки у узорчатой занавески, старательно прислушиваясь к происходящему снаружи – и был вознагражден за свое упорство. ...И тень прозрачного следа На тропах больше никогда Не повстречаю я, И буду ждать, и буду звать, И в кровь костяшки разбивать У твоего жилья... Густав пел песню грубовато и хрипловато, его явно нельзя было назвать даровитым певцом. Но он аккомпанировал себе на скрипке. И звук, который должен был создавать фон для песни, заставил мага немедленно вскочить и отодвинуть полог над входом. В темноте он видел прекрасно, к тому же ночь выдалась светлой, а потому сразу заметил фигуру со смычком, сидевшую в некотором отдалении от шатра на старой перевернутой телеге. Убывающая белоснежная луна стояла прямо над этой фигурой, и ее свет сливался в единое целое с самой прекрасной мелодией, которую Эрик когда-либо слышал. Коренастый и крепкий, швед напоминал скорее лесного сатира, чем покровителя муз, но кто сказал, что миф об Аполлоне и сатире на самом деле был правдивым? Точно зачарованный, маг приблизился к скрипачу и тут обнаружил, что швед действительно пришел не один. У его ног безмятежно и кротко сидел крохотный ребенок, девочка, густые кудри которой сияли, точно серебро в лунных лучах. И ее присутствие здесь выглядело необычайно гармонично: она и сама была точно эта мелодия, запечатленная в человеческом обличье. Когда последний протяжный звук исчез в лунном блике, маг, прочистив горло, обратился к скрипачу: – Песню стоило бы улучшить, но ваша... ваша игра заслуживает высшей похвалы. Иностранец шутливо склонил голову, продолжая восседать на телеге и с любопытством рассматривая наконец-то показавшегося хозяина шатра. – Тогда не согласитесь ли вы дать мне добрый совет по композиции? – осведомился он все так же непринужденно, не обращая ни малейшего внимания на его маску. Девочка тоже сохраняла величественно-спокойный вид; на миг магу почудилось, что на него или, вернее, сквозь него, взирает ее глазами бесстрастное индийское божество. – Возможно, очень возможно, – медленно произнес маг. – А в таком случае, – Густав потер руки и бодро соскочил со своего импровизированного насеста, – не лучше ли нам продолжить эту беседу в более уютном месте? Как насчет трактира старой Жюли, который открыт допоздна? Разве вы откажете мне в удовольствии пропустить с вами один-другой стаканчик? И кстати, как мне именовать вас, мэтр волшебник? – Эрик, – все так же медленно отозвался его собеседник, вглядываясь в лицо скрипача. – Меня зовут Эрик. ______________________________________________ Я снова прислушиваюсь к ветру. Здесь, на старом чердаке высокого дома на острове, где мы нашли временное пристанище, он шумит особенно сильно: раскачивает оконные стекла, беззастенчиво стучит в огромное слуховое окно, воет, и всхлипывает, и ревет. Столько разных слов для обозначения разных звуков я выучиваю лишь благодаря ему. На самом деле, с тех пор как мне рассказали про ураган, срывающий людей и дома с насиженных мест, уносящий их в пустыню или на край земли, я люблю ветер. Мне нравится прислушиваться к его интонациям, и я вострю уши всякий раз, как он начинает расходиться. Люблю. И в то же время – боюсь. На самом деле, я люблю и боюсь много вещей одновременно. Например, огня в очаге. Он такой яркий, приветливый, но однажды я попробовала его погладить – и тут же отдернула руку. Он повел себя точно так же, как соседский котяра: сначала мурлыкал и всячески завлекал, а потом больно оцарапал. Кота, кстати, я тоже и опасаюсь, и люблю. Или вот взять колодец. Он очень глубокий, и в нем живет красивая девушка по имени Эхо, но ее никогда не поймать, можно только кричать ей, наклонившись, пока не оттащат: «Эге-гей!» – и она непременно отвечает, если только злая колдунья, держащая ее там в заточении, скрипя воротом, не мешает ей. Скрипя... ...ветер тоже скрипит, напоминая лодки. И вообще, наш новый дом-чердак весь похож на лодку. Занавески на окнах хлопают, точно паруса, шнуры, на которых они держатся, натягиваются, как канаты, а стекла свистят, напоминая свист боцмана на палубе – уж я-то знаю! Это точно лодка, только плывет она не по морю, а по небу. В ней весьма скромная обстановка: пара скамеек, дочиста выскобленный квадратный деревянный стол, маленькая жаровня, таз для мытья посуды и таз для стирки... Ну и, конечно, его скрипка – она висит на единственном свободном месте, стен-то здесь и не видать, одни окна. – Это не просто чердак, а бывшая прачечная, – объясняет он мне. – Тут стирали белье богатые люди. Вернее, горничные богатых людей. – А теперь здесь живем мы! – радостно восклицаю я. – Да, теперь здесь живем мы, о-хо-хо, – довольно соглашается он. – Тебя ведь не смущает, что тут почти ничего нет, верно, доченька? – Как же ничего, вон, смотри сколько у нас звезд! – указываю я на окно. В стеклах уже стемнело, и в этой темноте зажигаются невиданные россыпи серебряных огней. – Августовское небо, – кивает он добродушно. – На святого Лаврентия звезд всегда много. А и верно, чище этого серебра нигде сокровищ не сыскать. Лови-ка августовское яблоко! Он внезапно кидает мне невесть откуда взявшийся крепкий зеленый дичок, и я мигом уворачиваюсь, уже зная, что не поймаю – лишь бы не досталось по лбу! Где-то внизу волнуется море, и его мощный рев соединяется с низким гулом все усиливающегося ветра. Я с нарочитым хрустом догрызаю яблоко, оставляющее кисловато-звонкий привкус во рту – привкус, непостижимым образом сочетающийся с кислотой черной рябины, прохладой инея под босыми ступнями поутру, горьковато-протяжным запахом дыма от костров и легкой липкостью лесной паутинки на не в меру любопытном носу... Падаю на низкую свою кроватку и, закинув руки за голову, смотрю сначала вверх, на старые рассохшиеся балки на потолке, а потом вперед, в небо. В общем-то, здесь больше и не на что смотреть: как он любит повторять с вечной улыбкой, нам достался не столько дом, сколько вид. Я разглядываю красный Марс и величавый Юпитер, прослеживаю, прищурясь, линию Млечного пути; и вдруг, к моему бурному восторгу, откуда-то прямо из ее серединки срывается вниз и летит, точно огромная пчела, одна из наших звезд. Наверное, ее унес с собой ветер? И теперь она радостно мчится по ночным просторам, хохоча и искрясь в его объятьях? Но тут... Ужасная мысль настигает меня, и я ежусь и вздрагиваю от резкого осознания. А что, если... а если... ей вовсе этого и не хотелось? Я перекатываюсь на бок и поглядываю в его сторону. Он уже начал настраивать скрипку; скрипы инструмента соединяются со скрипами за окном, и отчего-то мне становится внутри и тепло, и тревожно сразу. Возможно, дело в том, что я впервые понимаю: как бы в нашей небесной лодке, ни было здорово, я могу наслаждаться ею только до тех пор, пока нахожусь здесь не одна. ___________________________________________ Подняв глаза, Ханум не узнала места, в котором оказалась. Красные лепестки склонялись к земле, точно стесняясь своего предательства. Цветочная дорожка обрывалась посреди туманной мглы. Туман клочьями висел на сучьях, словно обрывки огромной паутины, поджидавшей незадачливую путницу. Она еще не встречала такого тумана: он был черен, как та вода, и выглядел необычайно зловеще. Ханум обернулась. И, как и представляла себе, цветов больше не увидела: все застлала полуночная дымка, и это посреди белого дня! Или не дня? Сколько времени она уже следовала за алой красотой? «Красота ранит все, что безобразно», – сказал он ей как-то раз. Но может ли быть безобразна сама красота? Он. Принцесса покинула место, где он велел ей его дождаться. Когда она уходила, то никак не думала, что потеряется. А ведь в итоге произошло именно это: она заблудилась. И теперь даже не представляла, что он сделает с ней, когда найдет. Если найдет. А если не найдет никогда? Вздрогнув, она обхватила себя руками. Туман подбирался все ближе, пока что не осмеливаясь прикоснуться к ней, но с каждой попыткой теснее подступая к своей цели. Из-за него теперь виднелось лишь несколько деревьев – высокие и раскидистые, со множеством сучьев, они как будто гостеприимно (девушка вспомнила слова Искандера) предлагали ей некое убежище от кошмара. И, поддавшись на их молчаливые уговоры, Ханум осмелилась сделать несколько шажков по направлению к одному из них, над вершиной которого еще можно было различить крохотный кусочек голубого неба. От этой лазури наверху точно спускалось вниз некое утешение: цвет дарил надежду, ободряя испуганный взгляд. Однако, не успела девушка придвинуться к стволу, как тут же от него и отпрянула: прямо на нее с нижней ветви неотрывно смотрели две светящиеся точки. Изящные длинные лапы с мягкой грацией обхватывали сучки. Изукрашенная темными кругами желтая шкура лоснилась, как дорогой шелк. Напряженные уши стояли торчком, словно у охотящейся кошки. Это, собственно, и была кошка – только огромных размеров; Ханум и прежде видала таких кошек, но за прутьями клетки, в дворцовом зверинце. Леопард. Ее ноги словно приросли к земле. Холод разлился где-то глубоко в животе и тут же смерзся в ледяной камень. Но, несмотря на весь свой ужас, она не могла оторваться от созерцания этой грациозной красоты. Красоты, которая, в свою очередь, неподвижно замерла, глядя на нее в упор. А затем медленно облизнулась. В голове Ханум запрыгали странные картинки. Лодка летела по морю, рассекая волнующиеся воды. На носу ее горел фонарь, и правивший ею моряк широко расставил ноги, чтобы не потерять равновесие на ветру. В ложбинках между большими серыми камнями притулились скопления мелких красных ягод – она не знала их названия, но язык помнил сладкий вкус. Точно так же нос помнил запах соли, а голова – прикосновение старого деревянного гребешка. Чужие образы, чужие мысли; неужели таким и будет ее конец? Ничего своего, даже воспоминаний – и тех не осталось. Зверь напружинил лапы и весь изогнулся, явно готовясь прыгнуть. Она представила, как окажется в его лапах, как в ее шею с силой вопьются острые белые клыки, и почему-то глупо подумала, что больше не сможет поднять смычок. Разве об этом полагается думать персидской принцессе перед неизбежной кончиной? Леопард разинул пасть, издавая протяжный рык – и она изумленно охнула. Рык слился со звуком, который до этого Ханум не слышала никогда. В этот миг в ее мыслях мелькнуло: если зверь поет именно так, то, несмотря ни на что, она рада, что встретилась с ним. Мелькнуло – и тут же пропало, подобно комете. Ни о чем, кроме звука, думать она была теперь не способна; он приближался и удалялся, ласкал и грохотал, плотно обнимал ее со всех сторон и легко отступал, оставляя на милость тумана. Очень быстро она увидела, что к леопарду он отношения не имеет: зверь опустился обратно на ветку и захлопнул пасть, а звук все продолжался, разливаясь широко в мглистом воздухе. Он не был похож ни на что из того, что она знала. И он стоил и жизни, и смерти. Если бы Ханум имела возможность рассуждать, то задалась бы вопросом, не иллюзия ли это, не наваждение ли, возникшее от страха. Но она только слушала, только внимала звуку всем телом, как, очевидно, и зверь, чье тело обмякло, а лапы лениво свесились вниз. И тут между нею и его мордой метнулась серебряная нить. Леопард неизящно грохнулся наземь, ударом крупного тела об землю прервав и творчество, и чудотворство лесного пения. ____________________________________________ Руки у нее затекли, в носу мучительно свербело, а почесать его было нельзя. Она стояла у того самого ствола, спасения у которого так неудачно искала прежде – только теперь, даже если бы сильно захотела, не сумела бы от него отойти. Она была привязана к нему, в прямом смысле, той же серебристой нитью, которой он убил леопарда. Во всяком случае, ей хотелось бы надеяться, что убил. Ибо огромный и диковинно прекрасный зверь мирно лежал всего в полуметре от нее, и, если Мастер ошибся... если только он чего-то не рассчитал, и леопард всего лишь находится в обмороке... Но, в конце концов, почему Ангел Рока должен был ошибиться? Не его ли рука славилась своим точным ударом по всем восточным царствам? Иначе разве пригласил бы его к себе отец? Отец... ...Чтобы отвлечься от мыслей о том, что казалось еще более диким, чем чуть не разорвавшее ее животное, она вновь сосредоточилась на действиях Мастера. Сняв свое странное орудие с поверженного хищника, он, не удостоив ее даже взглядом, кивнул ей подбородком на зверя: – Полюбуйся на свою страсть. Этого она не поняла совершенно, но Ангел Рока, приматывая ее к дереву так, чтобы она не могла не только пошевелиться, но даже и вдохнуть полной грудью, повторил: – Сегодня ты проведешь ночь наедине с ней и подумаешь, нравится ли это тебе. Я заберу тебя отсюда на рассвете. И не вздумай кричать: здесь полно и других – тех, кого ты могла бы привлечь своей несдержанностью. ...И исчез в зарослях, так же незаметно, как и появился. Его слова и поступки казались совершенным бредом. Спасти, чтобы тут же и погубить? Рискнуть собственной жизнью (а она была уверена, что он рисковал: любая охота – риск, каким бы ты ни был умельцем), чтобы тут же и обесценить принесенную им же жертву? Но прежде, чем обдумать все это как следует, она просто разревелась. Не от боли, хотя тонкие нити, плотно оплетавшие ее нежные запястья и лодыжки, врезались в кожу так, будто были свиты не из шелка, а из стали. Не от страха, ибо, несмотря на по-прежнему подстерегавшую ее в кустах опасность, она, очевидно, исчерпала свой запас оторопи и ужаса на сегодняшний вечер. От обиды. Она не могла, не могла так больше! Он вроде бы одной рукой заботился о ней: учил самому лучшему, что она когда-либо знала; увез по первой ее просьбе из места, где жить стало невыносимо; кормил и поил; лечил, когда она в этом нуждалась; избавил от неминуемой гибели. Другой же как будто перечеркивал все, что делал до этого. Последнее происшествие стало самым ярким тому примером. Любой другой человек после такого испытания унес бы ее отсюда на руках, уложил бы, согрел, рассказал какую-нибудь занимательную историю... Любой – но только не Ангел Рока. Нет, он заменил клыки леопарда на бессонную ночь посреди чащи в одиночестве и в оковах (ведь иначе, как оковами, назвать эти путы она не могла). И за что же? За то, что Ханум позволила себе поддаться на зов цветов? Погулять на воле, устав от его вечного надзора? Соразмерно ли наказание преступлению? «Ты так хорошо умеешь судить о соразмерности, принцесса, – прошелестел вновь вернувшийся внутренний голос самым противным тоном. – В самом деле, не ты ли всегда была мерилом справедливости при дворе Великого шаха?» «Это совсем другое, – слабо возразила Ханум, без следа прежней запальчивости. – Там нужно было карать врагов государственной власти». «Служанка, случайно ошпарившая тебя щипцами, тоже была врагом государства? Ты подвергла ее длительному бичеванию за эту оплошность». Ханум хотела вздрогнуть, но веревки не позволили ей этой роскоши. О слезах она пожалела: вытереть их она не могла, и теперь на ее щеках и подбородке перемешались жидкости из глаз и ноздрей, раздражая кожу. Дышать носом тоже не получалось, как бы девушка ни хлюпала им, и теперь она, то и дело сглатывая, судорожно хватала воздух ртом и размышляла, как продержится до зари, если Мастер, конечно, сдержит свое обещание и явится за нею. Но хуже всего был туман. Словно обрадовавшись вновь подаренному шансу, он обступил ее и своими влажными прикосновениями вынудил дрожать внутренне, за неимением возможности дрожать телесно. Он не надвигался сплошной стеной черноты, нет; он словно разделился на множество теней, и каждая из них складывалась в отчетливую фигуру. Прищурившись распухшими глазами, Ханум начала различать очертания этих фигур и вдруг с изумлением – хотя, казалось бы, сил удивляться тоже уже не осталось – осознала, что они ей знакомы. Первой из них оказалась ее старая нянька: она подплывала к ней в воздухе, придерживая отрубленную за какое-то прегрешение руку, и гнусно ухмылялась прямо ей в лицо. Милые когда-то черты искажал демонический смех; горящие в провалах глаза злобно уставились на девушку, не уступая светящимся зрачкам атаковавшей ее лесной кошки. Вслед за нею – та самая служанка, обжегшая Ханум по недосмотру; у нее, точно у лесной ведьмы, не было спины, и она глядела на свою бывшую хозяйку не с гневом, но с глубоким укором. Дальше – больше: вереницей перед глазами принцессы закружились образы всех прислужниц и евнухов, когда-либо терпевших от нее боль или грубость; все они разглядывали ее либо со злобой, либо с огорчением, либо с глумливой усмешкой, и последнее отчего-то было хуже всего. Привычные, мягкие лица неуловимо менялись; те, кого она воспринимала как бумажные фигурки, внезапно обрели плоть, пусть и туманную, зыбкую, но вполне настоящую, и теперь показывали ей все, что она когда-либо творила с этой плотью. Зажать рот руками было невозможно; отвернуться – немыслимо. Ее во второй раз за пару дней стошнило, но темная вода была тут уже не при чем. Исторгнутое из желудка желтыми пятнами расползалось по ее груди, но она этого даже не замечала: призраки тянули к ней свои ледяные пальцы, ощупывали, поглаживали, изучали. Откуда-то она знала, и знала твердо, что, стоит ей вспомнить, за что именно она так с ними поступала, они покинут ее; но в том-то и дело, что вспомнить историю каждого призрака она не могла. Голова у нее закружилась, и Ханум непременно бы упала, если бы не все те же веревки, не отпускавшие ее в забытье. Однако внезапно из толпы теней выступила вперед одна, не скалившаяся и не стенавшая. Ее голубые глаза были добрыми и грустными, она тянулась к ней, моля о воспоминании, и девушка наконец узнала ее: «Искандер!» Вздох облегчения сорвался с губ Ханум, и одновременно все ее тело напряглось: откуда здесь взялся Искандер? Ведь ему – ему-то она не сделала ровным счетом ничего. Искандер между тем отогнал прочь всех остальных, подчинившихся с недовольным ворчаньем, и поднял руку, как бы защищая ее от их дальнейших поползновений. Вероятно, он оставался рядом всю ночь, ибо тени больше не тревожили ее покой, чего нельзя сказать о насекомых, над которыми образ, даже такой заботливый, видимо, властен не был: очень скоро принцесса поняла, что жук в доме крестьянки являлся самым безобидным из всех подобных ему существ. ...Когда первые лучи проникли сквозь толщу не спешившего рассеиваться тумана, и Мастер, верный своему слову, наконец-то отвязал ее от ненавистного ствола, даже сквозь онемение тела она ощущала каждый укус, каждый волдырь, которыми была щедро усеяна ее кожа. Да уж, кровопийц в этом лесу хватило бы на весь штат палачей Великого шаха, мрачно подумалось ей, и она сама поразилась тому, что ее ум еще способен на какую-то иронию – а также тому, что ирония эта затронула могущество ее отца. Пройдя всего шаг, принцесса мешком свалилась на траву, и Ангел Рока, очевидно, не желая ждать девушку еще дольше, наклонился и рывком подхватил ее на руки. Ханум не удивилась этому: он не любил, чтобы его планам мешали, и, если уж решил продолжать путь, то предпочитал сделать это как можно скорее. Правда, ей было отчасти любопытно, как она теперь сядет на лошадь, но сонная оторопь достигла такой стадии, что даже это не особенно волновало. Впрочем, она почувствовала, что от него пахнет полевыми травами, конской сбруей и чем-то горьким, и его грудь тверда, как железное дерево, но прижиматься к ней отчего-то приятно, точно мыться в горячей ванне с благовониями. И Ханум, несмотря на все напряжение последних часов, почти расслабилась на его руках, как леопард на ветке во время таинственных звуков. Правда, кое-что все же вывело ее из этого оцепенения. Из-за его плеча она заметила, что пятнистой твари больше не было на лужайке. – Ты... убил большую кошку? – прошептала она еле двигавшимися губами. – Я освободил ее, – сухо ответил он.