Часть 14. Перекрестья каменных рек

Голубой глаз озера призывно поблескивал из-за стволов высоких и кряжистых сосен: в кристально прозрачной воде отражались последние лучи заката. Водоем находился чуть выше деревни, и сизые тени еще только тянулись к нему из глубины долины, не достигая маленькой рощи. Мастер спешился, знаком приказав Ханум последовать его примеру, и передал ей поводья своего жеребца: – Напои лошадей, пока я буду договариваться в деревне насчет ночлега. Жди здесь и не вздумай никуда отходить. Серебряный голос был достаточно суровым, чтобы отбить у девушки всякое желание исследовать местность самостоятельно; впрочем, она настолько утомилась за время пути, что ей это и в голову бы не пришло. Едва Мастер скрылся за зарослями, Ханум поспешила выполнить, что было велено, а затем привязала обоих скакунов к ближайшему дереву и, склонившись над импровизированным зеркалом, впервые за последние недели принялась рассматривать свое отражение. Из прозрачной воды на нее хмуро глядел угловатый и сутулый мальчишка-подросток с упрямым подбородком, обиженными на весь мир глазами и острыми скулами. Неровно остриженные желтые лохмы перепутались надо лбом – кое-где сбились в колтуны, кое-где торчали сухой соломой, кое-где собирались в неаккуратные завитки. Нищенские тряпки казались слишком просторными для исхудавшего тела, а все лицо было заляпано грязными разводами от дорожной пыли, смешавшейся с липким потом. За все эти дни Ханум даже не вспоминала о том, что прежде отнимало у нее столько времени. Отсутствие румян, притираний, сурьмы, изящных нарядов – постоянных ухищрений, необходимых для того, чтобы выглядеть не старше своих лет, чтобы убрать странную тяжесть из сине-зеленых глаз – еще мыслимо было как-то пережить. Но вот невозможность совершить омовение теплой водой, умаститься душистыми маслами, а главное – красиво уложить золотистые локоны, от которых теперь не осталось и следа – казалась сейчас девушке подлинной бедой. Сразу после побега у нее было о чем побеспокоиться и помимо своей прелести, а в последующие дни кроме Мастера она встречала лишь крестьянку да пастуха с его безмолвным отцом, и до их мнения о ее внешности ей, разумеется, дела не было. Но сегодня они собирались остановиться в селе, где людей было гораздо больше, и, как бы девушка ни относилась к этим батракам, ей вовсе не хотелось, чтобы они обнаружили ее в столь жалком положении: ведь даже если она скроет лицо и волосы под платком, то все равно будет казаться им маленькой оборванкой. ...К тому же, ее ментор оказался французом. Она мало что знала о Франции (наверное, столько же, сколько большинство французов – о Мазендеране), но одно из бесед с отцом, увлеченным внешними формами европейской культуры, все же вынесла: уроженцы этой страны славятся своим изысканным вкусом и являются законодателями моды в целом мире. Да что говорить, самые изящные ее платья – те, что не доходили до щиколоток – шились именно по моделям тех краев. И как же стыдно ей было представать в столь жалком виде перед главным зодчим, который в своей белой тунике после целого дня, проведенного в седле, оставался таким безукоризненно опрятным, как будто все это время возлежал на бархатных подушках в розовом саду, внимая пению соловьев и вкушая прохладный шербет. Прежде принцесса и не задумывалась о том, каким необычным даром наделена, когда встречала других, менее удачливых людей. Всю жизнь ее окружали жирные неповоротливые евнухи, стражники с грубыми чертами или девицы со смуглыми лицами и толстыми пальцами. Единственная, что прежде могла потягаться с нею красотой, покоилась ныне в высоком мавзолее, выстроенном той же рукою, которая вела сейчас Ханум прочь от дворца. Лунным лучом посреди ночного неба называл девушку старый Остад в минуты нежности. И она действительно всегда ощущала себя прозрачной мечтой, пронизанной ярким сиянием – явлением божественной грации, как шах был знамением божественного величия для своих подданных. Теперь же... Ханум не знала, сколько простояла так, погруженная в унылые мысли, но в конце концов уныние сменилось привычной яростью, обратившейся на сей раз не против Мастера, а против нее самой. Как она могла так изменить себе, как оказалась в этом положении? Почему позволила разрушить чертог своего тела, как чертоги своего языка? Кто этот жалкий нищий, с вызовом уставившийся на нее из пруда? Желая немедленно положить конец его торжеству, Ханум резко наклонилась, подобрала с земли самый большой булыжник и что было сил швырнула его в озеро. Гладкая поверхность разбилась на тысячу мелких брызг. Не удовлетворившись этим, она принялась собирать камешки поменьше и бросать их в уже взбаламученную воду. Но тут посреди этого увлекшего ее занятия она услышала недовольный крик, в котором явственно звучал незнакомый, чуть гортанный акцент: – Эй, ты! Зачем распугал мне всю рыбу? С другого берега водоема к ней бежал растрепанный смуглый мальчишка примерно ее возраста, одетый в добротную рубаху с узорчатой вышивкой на груди и широкие шаровары. В одной руке у него была удочка, в другой – ведро. – Это же был наш сегодняшний ужин! У меня только-только начало клевать, а ты... Он осекся, разглядев ее получше. – Ничего себе! Да ты, вообще-то, мальчишка или девчонка? Одна эта фраза всколыхнула в ней такую злость, что в глазах у нее побагровело. – Я – наследная принцесса нашей великой страны, – выпалила она в ответ. – А тебя, жалкий ты голодранец, я прикажу высечь батогами, если еще раз осмелишься заговорить со мной в таком тоне! Она ожидала раболепного поклона и смиренных извинений, но мальчишка лишь расхохотался: – Если я – голодранец, то кто же ты? Посмотри на себя, нелепое создание: твоя одежка явно снята с чужого плеча и вся в пыли, а башмаки вот-вот запросят каши... Но, знаешь, по мне уж лучше быть нищенкой, чем дочерью персидского шаха! Так что скажи спасибо, что это только вранье! Прежнее негодование Ханум могло бы показаться ангельской добротой по сравнению с бешенством, охватившим девушку после этих оскорблений, которые были направлены не только против ее самой, но и против государева престола. Позабыв себя, она ринулась на него, точно охотничий сокол на добычу, страстно желая одного: стереть гадкую ухмылку с его лица, стереть само его лицо, уничтожить, разорвать, а главное – истребить память о сказанном им, чтобы эхо речей, причинивших ей такую жгучую боль, перестало дрожать в вечернем воздухе между ними. Ханум звонко ударила мальчишку по щеке и уже собиралась изо всех сил вцепиться ему в горло, пользуясь его замешательством от неожиданного нападения, как вдруг рука, твердая, точно гранит, оторвала принцессу от неприятеля, намертво сдавив ее плечо. Девушка билась и трепыхалась в хватке Мастера, как пойманная птаха, а он, даже не глядя на нее, учтиво произнес, обращаясь к мальчишке: – Прости мою неразумную ученицу, дитя мое. Она не объезжена, словно дикая кобыла, так как я взял ее из самого гнусного притона во всем равнинном Мазендеране, и ее не обучили там хорошим манерам. Но не беспокойся: от наказания она не уйдет. Кроме того, мы остановимся на несколько дней в доме твоей матери, и на все это время я передам ее тебе в полную власть. Ты сможешь распоряжаться этой девочкой, как собственной служанкой, и поступать с нею, как тебе только заблагорассудится. А ты, – он наконец перевел полный холодного гнева взгляд на Ханум, по спине которой уже бегали ледяные мурашки от жестокой угрозы, перебившие даже ощущение онемения в правом плече, – следуй за мной. – Но лошади... – пискнула она, пытаясь оттянуть неизбежное. – Илия присмотрит за ними, – отрезал Ангел Рока. – Сейчас это не твоя забота. Оставив мальчишку с удочкой на берегу озера и попросив его побыть с лошадьми, пока он их не заберет, Мастер начал быстро спускаться к деревне, волоча девушку за собой. Предчувствуя, что ничего хорошего ее не ожидает (не говоря уже об обещанном рабстве, о котором она боялась и думать), принцесса снова принялась вырываться, но пробовать высвободиться из тисков его ледяных пальцев было все равно что выползать из-под каменной глыбы. Он шагал широко, не обращая внимания на стоны Ханум от боли в незажившей ступне; а она почти неслась, понимая, что, если сейчас упадет, то просто покатится кубарем вниз. Хозяйка, открывшая им украшенные изящной резьбой деревянные ворота, была высокой и поджарой, точно дорогая гончая; ее внимательные темно-серые глаза с изумлением распахнулись при виде несчастного комка, в котором трудно было опознать не то что принцессу, а даже и служанку из приличного дома. – Это и есть... – заговорила женщина с тем же гортанным акцентом, что и мальчишка на озере. – Да, – кратко ответил Мастер, не дав закончить фразу. Затем он наклонился к хозяйке чуть ближе, прошептав ей что-то на ухо, и та, кивнув, проводила их к приземистому строению, стоявшему посреди двора. Все это время Ханум пребывала в каком-то вялом оцепенении, почти не соображая, что происходит вокруг нее и куда ее ведут. Опомнилась она только тогда, когда оказалась внутри полуосвещенного сарая, и дверь за ее спиной захлопнулась с оглушительным треском, так, что от косяка откололось и упало на пол несколько щепок. Наступила тишина. ___________________________________________

Он запер ее здесь! Запер на чужом дворе, в какой-то нищенской хибаре, без единого объяснения, оставив только свечу на широком подоконнике и... ...И огромное, выше ее роста зеркало в простой деревянной раме, прислоненное к бревенчатой стене. Огонек свечи причудливо множился в нем, как будто там внутри был целый парад свечей – бесконечность огней, долгая вереница отражений, жестокая насмешка над скудным темным пространством, которое находилось по эту сторону стекла. Ханум резко отвернулась от зеркала, не желая снова сталкиваться с уродкой из озерных вод. Если это его способ в очередной раз ткнуть ее лицом в грязь, то она не пойдет у него на поводу. Как он смеет глумиться над ее несчастьем!.. Она не хотела опять реветь, чтобы не доставлять удовольствия своему мучителю (очевидно же, что он только этого и добивался!), но крупные и горячие слезы потекли по щекам против ее воли, и она сердито закусила губу, пытаясь представить что-то, не имеющее отношения к ее нынешнему положению – лишь бы прекратить это новое унижение. Будто прежних было недостаточно! Как она только могла радоваться чему-либо во время их поездки? Как могла улыбаться, глядя ему вслед? Он же свирепее дароги Мазендерана, опаснее леопарда и... (она хотела додумать: «чудовищнее моего отца», но тут ход ее мыслей почему-то прервался, не дойдя до логического завершения). Чего он хотел? Чтобы она окончательно почувствовала себя ничтожеством? Ничем? Пылью? Чтобы ее вообще не было на этом свете? Но она еще есть! Она есть! И она пока еще принцесса! Принцесса... Ханум подбежала к двери сарая и попыталась ее открыть – бесполезно: та была заперта наглухо. – Выпусти меня! Выпусти немедленно! – закричала девушка что было силы, но с той стороны не донеслось ни звука, ни шороха, точно она находилась посреди пустыни, а не маленькой деревенской усадьбы. Ханум принялась бешено барабанить кулаками в крепкие сосновые доски, но это привело лишь к тому, что костяшки пальцев вскоре были ободраны до крови, а в кожу впились острые занозы. Ночь в голове после попытки «погасить» музыкальное солнце. Ночь в лесу после прогулки по тропе тюльпанов. Разве хоть раз прежде, оставляя ее одну, он прислушался к ее мольбам? Нет, он всегда появлялся лишь тогда, когда сам решал, что она достаточно настрадалась. Зависит ли от нее здесь хоть что-то? Ничего. Никогда. И почему это должно измениться теперь? Чувство унижения сменилось неразумным и оттого лишь более глубоким страхом. Он не сказал ей ни слова! Ни о чем не предупредил! Это же еще хуже, чем тогда, в дикой чаще. Там, по крайней мере, она знала, что с утра он явится за ней. А здесь... здесь не было ни диких зверей, ни жалящих паразитов, но не было и знания о будущем. Он попросту лишил ее малейшей опоры под ногами, в прямом и переносном смысле. Она как будто плавала в пустоте – без прошлого, без настоящего, без грядущего. А что, если ее уморят голодом и жаждой? Ведь он не оставил ей даже фляжки с водой... А что, если ее заперли тут навечно? Что, если драка с мальчишкой просто стала для него удобным предлогом отделаться от нее раз и навсегда?.. Впрочем, у Ханум имелась надежда – единственная, ужасная по своей сути, но все же надежда. Обещание следующей кары – рабства под властью мальчишки. Зачем Мастеру было сулить такой подарок наглому оборванцу, если он собирался похоронить ее заживо в крестьянском сарае? ...Тут она обратила внимание, что сквозь животный ужас пробивается еще один ядовитый росток хорошо знакомого ей чувства. «Дитя мое», обратился он к хулигану. К сыну смерда, жалкой пародии на человека! Да он и говорить-то на фарси как следует не умеет! «Можно подумать, умеешь ты», – возразил внутренний голос, оказавшийся – как по заказу – тут как тут. И все равно... все равно... Эта мягкость, эта снисходительность учителя к врагу мучили ее теперь сильнее, чем синяки на плече, волдырь на ноге, слабость после целого дня пути и страх вечного заточения. Пагубный росток превратился в мощное растение, своими побегами оплетшее лабиринт ее мыслей. И чтобы хоть как-то отвлечься от его яда, она все же взяла свечу с подоконника и приблизилась к зеркалу. Должно быть, голод и усталость сыграли с ней дурную шутку. Вместо неуклюжего и неухоженного подростка она увидела в отражении себя – себя прежнюю. Гладкие шелковистые локоны, убранные в изысканную прическу, были украшены длинными жемчужными нитями, изящно ниспадающими на лебединую шею. В нежных розовых ушках также переливались приглушенным сиянием молочные жемчужины, оттенявшие, не затмевая, перламутровый блеск свежей и чистой кожи. Тонкие брови, приведенные в порядок усердной Зариной, ровными дугами изгибались над сине-зелеными глазами, которые были прозрачнее самого прозрачного стекла. А мягкие подведенные кармином губы... губы... ...складывались в глумливую ухмылку. Ханум вздрогнула, не понимая, в чем дело. Тесное пространство сарая сузилось еще больше, почти вытянувшись в коридор и будто подталкивая ее к ней самой. ...Или не к ней? Против воли она подступила ближе к стеклу, не отрывая от него зачарованного взгляда. Ей было приятно смотреть на себя прежнюю, конечно, приятно. Но отчего-то к удовольствию примешалось желание крепко закрыть глаза... а этого-то сделать ей не удавалось. Между тем красавица в зеркале внезапно пошевелилась и в свою очередь двинулась навстречу Ханум, попирая законы перспективы, словно ее мир также стал длинным туннелем, из которого она стремилась выйти наружу. Взгляд Второй Ханум из бесстрастного постепенно делался все более осмысленным, точно от чьего-то заклинания медленно оживала мраморная статуя. Хрустальные глаза ее засветились странным призрачным светом. До этого момента принцессе казалось, что стеклянная девушка смотрит в никуда, но тут ее зрачки сфокусировались на лице Ханум. Она узнала ее. Ухмылка на алых губках стала еще шире, в безупречных чертах проявилось какое-то... почти алчное выражение. Не силах оторвать взгляд от Второй Ханум, принцесса вдруг вспомнила о лягушке, распластавшейся под ножом Остада. И в то же время она, уже совершенно против воли, продолжала мелкими шажками подступать к зеркалу, точно ее тащили туда на веревке, с ужасом понимая, что, если коснется прозрачной преграды, то произойдет нечто непоправимое. Красавица мягко потянулась к ней из густого стеклянного сумрака; тонкие пальчики с искусно накрашенными ногтями показались девушке когтями, стремящимися впиться в свою жертву – чтобы не растерзать, а проникнуть в самую глубину сердца, коснуться ее нутра и выцарапать из него все, что делало Ханум самой собой, оставив от нее пустую оболочку. Девушку охватила дрожь, но остановиться у нее не было сил. Стены вокруг исчезли; теперь она уже шла по темной зале, озаряемой огнями бесчисленных светильников, а в конце этой залы ее ждало оно. Ее ладонь уже почти прикоснулась к ладони Второй Ханум, как вдруг она услышала тихий и хриплый звук, доносящийся откуда-то из-за пределов зазеркалья. Неверный, глуховатый, совсем непохожий на взмывающую к небу игру скрипки или даже на ровное солнечное пение флейты над рекой в долине старого наггаля. Звук этот колебался, как и пространство вокруг девушки, как бы подлаживаясь под него, повторяя его внутреннюю интонацию и ритм. И тьма, скопившаяся вокруг свечных зарниц, успокоилась, умиротворилась и медленно отступила, нехотя исторгая из себя свою жертву. И унося с собой зеркальную принцессу. Идеальное фарфоровое лицо Второй Ханум некрасиво исказилось в приступе немощной ярости. Она все еще пыталась добраться до Ханум настоящей, но клубящаяся в глубине зеркала мгла неумолимо увлекала ее прочь, точно воронка смерча, и отражение начало рассыпаться на мелкие скрипучие песчинки прямо на глазах у принцессы. Еще мгновенье, и темные воды сомкнулись; зеркало снова стало самым обычным, и гладкая поверхность показывала только растрепанного чумазого босяка с расширенными от ужаса зрачками. Девушка уже не понимала, на каком она свете; знала только, что больше всего боится, что Вторая Ханум вернется. Не задумываясь о целесообразности своих действий, она стрелой рванула к выходу и заколотила в дверь, готовая выгрызать дерево зубами, лишь бы убежать отсюда как можно дальше. Но, не успела Ханум претворить свое намерение в жизнь, как дверь распахнулась, являя ее взгляду высокую фигуру в белой маске, стоящую в черном проеме. Даже не взглянув на его выражение, не озаботившись его настроением, не думая о снисхождении или о наказании, Ханум метнулась к нему, как ребенок к матери после кошмара; упала на пол, обнимая его за колени, прижимаясь к ним всем телом, пряча лицо в складках его плаща и повторяя одно: – Пожалуйста, не отдавай меня ей! Не отдавай! Не отдавай! ...Постепенно ее всхлипы утихли, как волны в зеркале, и она ощутила еле заметное прикосновение к темени – так легкий ветерок мог взъерошить ее волосы в погожий осенний день. – Встань, Ханум, – услышала затем она спокойный голос, в котором уже не было льда, но не было и особого тепла. Она неловко поднялась, оправляя смявшуюся рубашку, и робко перевела взгляд на маску. В желтых глазах застыло непонятное выражение. Не гнев, не насмешка, не разочарование, а что именно, объяснить бы она не взялась. Он отступил от двери, и Ханум наконец – наконец-то! – оказалась под открытым небом, а между нею и зеркалом пролегла надежная дубовая преграда. Уже окончательно стемнело, но в просвете между облаками сияла луна, заливая дом и пристройки ясным светом, точно подражала музыке. Он присел на сыроватое бревно, одиноко лежавшее рядом с поленницей, и легонько похлопал по нему ладонью, приглашая ее устроиться рядом. Огни в доме были погашены – видимо, обитатели уже спали, но тишина во дворе полнилась звуками: заклекотала вдали какая-то ночная птица, юркнула под навес, хлопая крыльями, летучая мышь, прошуршало что-то в кустах у самой дороги. Если подумать, она еще ни разу не сидела рядом с ним просто так – не по необходимости, а... Было довольно свежо, она поежилась – и в следующую минуту ощутила, как шерстяной плащ аккуратно ложится на ее плечи. Мастер не прерывал молчания, и странное чувство постепенно наполнило ее душу: ей впервые не хотелось возмущать мгновение своими жалобами, всхлипами или расспросами. Напротив, хотелось подстроиться, помириться с этим сухим холодным воздухом, шелестом травы и горьковатым запахом кипариса и кедра, исходящим от того, кто был рядом с ней... Однако она должна была выяснить, что случилось в сарае, хотя возвращаться к воспоминанию о своем кошмаре посреди этого спокойного вечера вовсе не желала. И тихонько, не зная, сердится ли он все еще на нее, позвала осипшим голосом, произнося немного в нос: – Ангел Рока... – Да, Ханум? – откликнулся Мастер; если он и сердился, то ровный тон ничем этого не выдавал. – Ангел Рока, кто была эта... эта... – язык не поворачивался назвать Вторую Ханум «девушкой», несмотря на все усилия, – эта... фигура в зеркале? Он ответил не сразу. – Ты когда-нибудь наблюдала отражение, – (при этом слове она вздрогнула), – полной луны в оконном стекле? Она наморщила лоб, припоминая. – Думаю, да, Ангел Рока. Но... – И ты никогда не замечала рядом ее тени? Тени луны? Ханум запрокинула голову, разглядывая небосвод. Из серебряной чаши по-прежнему струился вниз прохладный молочный свет. Никаких теней поблизости вроде бы не было – разве что привычные черненые узоры на самой чаше. Девушке вдруг подумалось, что для самого светила эти пятна – как для нее грязные разводы на лице... о котором, впрочем, размышлять ей сейчас хотелось еще меньше, чем о ложном отражении. – Черная луна всегда сопровождает белую, Ханум. Так было и так будет. Но на какую из них смотреть, выбираешь только ты. Его голос был похож на небесное молоко – такой же серебряный и... умиротворяющий. Тут девушка зевнула, поднеся ладошку ко рту: усталость дала о себе знать, и, какой бы волшебной ни была эта ночь, Ханум вдруг поняла, что готова уснуть прямо здесь, во дворе. Интересно, сильно бы разгневался Мастер, если бы она положила голову ему на колени, улегшись на бревно... Она не додумала: глаза ее слипались, подбородок клонился все ниже, пока не коснулся груди. Уже сквозь дрему Ханум ощутила, как к ее рукам притрагивается нечто прохладное, как на них легонько надавливают, а потом словно гладят и дуют сверху... ...На следующее утро, проснувшись в горнице на тюфяке под толстым цветастым одеялом – первое подобие настоящей постели за весь их путь! – она увидела, что от кровавых разводов на костяшках не осталось и следа, а из-под кожи не торчит ни единой занозы. _______________________________________________________________________________

Руки ее вылечили, но исцелять оскорбленное самолюбие, по-видимому, никто не собирался. Когда она только заикнулась о том, чтобы Мастер отказался от намерения отдавать ее в услужение мальчишке, Ангел Рока посмотрел на нее так, что язык прилип к гортани. – На время нашего пребывания здесь моя ученица – в твоем полном распоряжении, – подвердил он свой вердикт, обращаясь к Илии прямо за завтраком (лепешки и все тот же, надоевший хуже горькой редьки, соленый сыр). – Ты можешь давать ей любые поручения – она знает, что будет, если не пожелает их выполнять. Золотистые глаза в прорезях маски были неподвижны, как горные камни, и она часто-часто заморгала, забыв о возражениях, хотя уже сама идея о том, чтобы подчиняться кому-либо, кроме Ангела Рока, была для нее хуже пытки. Но, к ее удивлению, мальчишка не спешил злорадствовать, упиваясь своим торжеством над принцессой, униженной ее же спутником. Впрочем, похоже, он просто растерялся, не зная, что с ней делать. А его мать – та же худая высокая женщина, что накануне открыла им ворота – строго ответила за сына: – Нечего ему лоботрясничать: к хорошему быстро привыкаешь, да только отвыкнуть нелегко. Пусть идет на виноградники, а девчушка вместе с ним: поможет обрезать побеги – работы на всех хватит. И вот так и вышло, что они вдвоем зашагали по пыльной тропинке, выведшей их за околицу села, где располагались крестьянские огороды. Весь южный склон нагорья был увит буйными зелеными лозами, ветвящимися вокруг аккуратно вбитых в землю колышков и горизонтально положенных на них палочек. Ханум, разумеется, никогда не видала виноградников вблизи, да и издали тоже, и менее всего представляла себя в роли сельской работницы. Но делать было нечего, к тому же пышные растения с множеством соцветий притягивали ее взгляд против воли. Они составляли резкий контраст с менее заросшим противоположным склоном, который рассекала надвое широкая серая полоса, спускающаяся на другую сторону долины. Дорогой Ханум украдкой посматривала на своего нового «хозяина»: стройный, черноглазый, в ладно скроенной одежке и крепких башмаках, в ярком солнечном свете он казался ей не таким уж противным, как накануне, и даже его вчерашние речи после произошедшего этой ночью не вызывали особой обиды. В то же время, он представлялся ей существом из другого мира, даже более далеким от нее, чем Мастер красивой смерти. Ханум всегда общалась со всеми людьми – кроме Великого шаха и его зодчего – как бы сквозь тусклое стекло, ибо каждый из них был неизмеримо ниже ее. Теперь принцесса не понимала, как ей вести себя с мальчишкой, который внезапно оказался с ней по одну сторону барьера. К тому же, Ханум не сомневалась, что, оказавшись с нею наедине, он не преминет поквитаться за вчерашнюю пощечину (сама она на его месте приказала бы как минимум отрубить наглецу правую руку), и теперь даже жалела, что Ангел Рока не успел оттащить ее от него пораньше. Но разве могла она предположить, чем обернется дело! Даже в страшных снах Ханум никогда бы не привиделось, что ее отдадут кому-то в полное распоряжение, тем более – ее же сверстнику... – Как тебя зовут? – прервал ее раздумья гортанный звук чужого выговора, по которому ей никак не удавалось угадать его настроение. – Ты уже знаешь мое имя, а я твоего не ведаю. Принцесса резко подняла голову, застигнутая врасплох этим вопросом. Зачем мучителю знать имя своей жертвы? Но, к ее удивлению, выражение его лица оставалось вполне добродушным. Девушка уже хотела сказать: «Ханум», но, вспомнив о ночи, нехотя пробормотала: – Ава. – Красиво звучит, – одобрил ее визави. – Ты же из персов, раз Поющий в горах забрал тебя с равнины? «Из персов?» – Ты опять смеешься надо мною? – спросила она угрюмо. – А сам ты разве не перс, как и все жители этой страны? К ее возмущению, он действительно расхохотался, запрокинув голову; впрочем, тут же смущенно закашлялся и поспешно пояснил: – Ты не подумай, я смеюсь не над тобой! Но, уж конечно, к вашему народу я не принадлежу. Как, впрочем, и никто в нашей деревне. Ханум, сама того не заметив, широко разинула рот: – Кто же ты тогда? И кто твои односельчане? – Мы – картвелы, – гордо заявил он. – И мы не имеем ничего общего с теми, кто пленил нас и обратил в рабство! Мы говорим на их языке, но не молимся их Аллаху! Наши отцы сбежали из-под власти шаха, чтобы основать здесь свободное поселение. Горы страшны для равнинных жителей: ведь им хватает храбрости лишь на то, чтобы охаживать кнутом тех, кто не в силах с ними бороться. А мы не боимся танцевать над ущельем вместе с ястребами, и зимний снег не пугает нас своей белизной. Хотя перед Ханум, несомненно, стоял тот, кого дарога назвал бы образцовым примером «иноземного агента», его слова удивительно перекликались с собственными размышлениями принцессы о теперешней ее неволе. Она насупилась, но он торопливо прибавил: – Ава, ты только не обижайся, я понимаю, что говорю сейчас о твоем народе. Но ты-то сама что видела хорошего от своих соплеменников? Если Поющий и вправду подобрал тебя в злачном притоне, то мало радости тебе было от жизни на равнине... Ты ведь, верно, сирота? И его темные зрачки уставились на нее с непередаваемой жалостью. Первым порывом Ханум было снова наброситься на него, чтобы он только перестал смотреть так! Как смеет этот.. этот... И все же ее губы по собственному почину прошептали: – Да. А глаза немедленно налились горючей тяжестью, точно одним этим словом она сама подписала себе окончательный приговор. Мальчишка подступил чуть ближе – она замерла и напряглась, готовясь принять удар: теперь, когда он точно уверен, что ее некому защитить, расправа наверняка будет короткой – но его жесткая ладонь внезапно неуклюже опустилась на ее плечо и похлопала по нему. – Ты извини меня за вчерашнее, – неловко пробормотал он. – Я вовсе не хотел тебя обидеть... И не хотел, чтобы тебя наказывали. Но я ничего не мог поделать. Поющий в горах – он ведь вроде духа, ну или божества. Он... ему нельзя перечить, это приносит несчастье. – Ты хочешь сказать, что он настоящий тиран? – хмыкнула она, пытаясь прийти в себя и одновременно справиться со смущением, охватившим ее после его слов. – Это я уже заметила. – Тиран? – изумленно повторил ее собеседник. – Нет! Просто он... другой, понимаешь? Ты же видела его маску? – А ты знаешь, что под нею? – живо спросила принцесса. Давно забытое любопытство вспыхнуло в ней с новой силой. Мальчишка снова прыснул, но тут же оглянулся, точно боясь, что Ангел Рока вдруг выскочит из-за ближайшего куста, и принял серьезный вид: – Нет, конечно! Я же не хочу умереть. Поющему в горах нельзя смотреть в лицо, иначе окаменеешь – это известно всем. Но дело не в этом... Как бы тебе объяснить, Ава? Ты же его ученица, так неужели не заметила сама? Он... он не прощает плохо сделанной работы. Никакой. Впрочем... тебе точно бояться нечего: раз уж он увез тебя из такого ужасного места, значит, что-то важное в тебе разглядел. И будет об этом заботиться... На свой лад. Болтая так, они наконец подошли к винограднику, принадлежащему Илии и его матери. Мальчик быстро научил ее браться за молодые побеги и соцветия, защемляя их между большим и указательным пальцем, так, чтобы они легко отделялись от зеленой и древесной частей. Сначала это дело показалось ей пустяковым, но вскоре она поняла, насколько ошибалась. Полуденное солнце на склоне горы пекло немилосердно, пальцы ее заболели, подушечки натерлись, а отростки все не кончались. Крохи гордости не позволяли ей попросить «хозяина» о передышке, но она все же недовольно поинтересовалась: – А тебя не волнует, что мы так сорвем слишком много листвы и цветков, и вы вообще окажетесь без винограда? – Это если мы бросим его, как есть, то урожая не будет, – откликнулся он, утирая пот, градом стекавший по его смуглому лбу. – Весь сок уйдет в листья и пустоцветы, а на плоды ничего не останется. Но, – лукаво прищурился он, – мы можем продолжить и позже, а сейчас пора обедать. Пока они жевали лепешки с сыром, которые дала им с собой мать Илии, мальчишка толковал о работе с лозами, объясняя, какие процедуры следует проделывать в марте, какие – в июне, а какие – в августе. – Самое неприятное в сборе ягод, – разглагольствовал он, – так это то, что трудиться приходится в одиночку, а это скучно. То есть, конечно, народу сюда приходит много. Но с кустом ты оказываешься наедине. Каждый разбирается со своим... И не поговоришь, и не посмеешься... Кажется, он вообще очень любил смеяться. – А с оливкового дерева крестьяне собирают урожай все вместе, – неожиданно сказала Ханум, громко сглотнув. Илия с любопытством посмотрел на нее: – Откуда ты это знаешь? Она замялась, не представляя, как рассказать ему о человеке, который некогда был поставлен в то же самое положение по отношению к ней, что и она сейчас – по отношению к этому мальчику. Только вот Илия повел себя с ней куда милосерднее, чем она с Искандером... Ханум стиснула руки. Ей совсем не хотелось говорить то, что она в итоге все же выдавила, не глядя на Илию и представляя себе совсем другое лицо: – Прости меня, пожалуйста... – За вранье? – поднял он брови, изумившись ее внезапному порыву. – За пощечину, – покачала она головой и крепко зажмурилась, готовясь принять неизбежное. Но Илия только ухмыльнулся в ответ: – А что, знатно ты меня вчера приложила! Ты уверена, что ты все-таки девчонка? Силищи-то у тебя – ого-го! – Ну, всяко поменьше, чем у моего учителя, – отозвалась она со слабой улыбкой, и они, переглянувшись, дружно расхохотались, словно всю жизнь играли на одном дворе. Она уже начала рассказывать ему про сбор оливок, подробно отвечая на тысячу вопросов, сопровождаемых озорными шутками, как вдруг странный шум, донесшийся откуда-то сверху, прервал ее повествование. Точно сначала какой-то великан с треском разорвал бумагу, а затем грозно зарычал на всю долину. Шум нарастал, постепенно превращаясь в грохот. Илия и Ханум застыли на месте, не понимая, что происходит. – Гляди! – вдруг заорал Илия. – Гляди вон туда! Она повернула голову, повинуясь его жесту – и закричала, прижав ко рту ладони. По серой полосе не засаженного склона ползла сверху вниз чудовищная серая змея – больше любого, самого крупного удава. Она занимала собою треть горы, и ее скольжение сопровождалось оглушительным ревом: казалось, выла сама земля, исторгая из себя гигантскую рептилию. Однако, приглядевшись, Ханум поняла, что это не змея, а скорее река: одна за другой катились вниз каменные волны; поток бурлил и пенился камнями, снося и взрывая все на своем пути. Камень ожил, камень стронулся и поплыл, изменив собственной незыблемой природе. Она смотрела и смотрела на страшную процессию, а перед ее глазами стояли твердые золотистые камни. И ей представлялось, как они тоже оживают, обращаясь в такой же поток, только не серый, а желтый, солнечный, до боли яркий, и каменная река сходит со своего извечного маршрута, пересекаясь с другой рекой... – Пойдем, – взял ее за руку Илия, и она вздрогнула, еще не до конца очнувшись от этого видения. – Надо предупредить людей, что оползень снова вернулся в нашу долину.