Часть 23. Аполлон и Марсий

Пыль, казалось, заполонила здесь все. На улицах, по счастью, было удивительно мало народу, но невероятно много пыли. Густая и теплая, она облепляла губы и ноздри, лезла под ресницы, мешая смотреть вперед; глаза от нее чесались и горели; потом начали зудеть и не до конца затянувшиеся царапины на спине. Ханум прибавила шагу, затем вовсе перешла на бег. Тщетно: пыль, свиваясь в маленькие смерчи, словно превратилась в одушевленные и наделенные злой волей субстанции, которые гнались за нею, не отступая ни на миг. Реальность впервые явилась девушке в своем настоящем обличье и с яростью накинулась на нее, а та все бежала, пытаясь спастись от погони, и повторяла: «Искандер! Искандер! Искандер!» Ступня в легком домашнем чувяке – в спешке Ханум даже и не подумала переобуться – наткнулась на камушек, и принцесса невольно вскрикнула, но не останoвилась, а продолжала нестись вперед, твердя одно-единственное имя. «Позволь мне попросить тебя снизойти к этому цветку и прислушаться к его игре», – звенела лазурь где-то высоко в небе. «Слушала ли ты их? Слышала ли музыку, которую они играют?» – шелестели серебряные листья оливы уже почти над ее головой. А цветок провозглашал свой главный закон: «Ты можешь сделать с ним все, что угодно, но без него уже не сможешь жить». «И потому я должна защищать его... от себя самой?» – слышала Ханум свой гадкий, высокий, визгливый голос. «В первую очередь – от себя самой», хрустально переливался сиреневый колокольчик, отдающийся ныне в ее ушах железом жестокого упрека. Сквозь скрип колес, рев ослов и грубую уличную брань пробивались мягкие, тонкие, деликатные ростки его присутствия, и в своей памяти Ханум вновь и вновь втаптывала их в пыль. Тогда, в лесу, она была привязана к дереву и не могла убежать от призраков, но сейчас ее вроде бы ничто не держало, а за спиной по-прежнему слышалось прерывистое, жаркое дыхание незримых преследователей – если бы Ханум была девушкой из древнегреческого мифа, то назвала бы Их Благоволительницами, а так ее короткие волосы просто вставали дыбом от ужаса перед Безымянным. Ноги сами привели ее на незнакомую окраину. Выдохнув в изнеможении, Ханум с изумлением заметила, что каким-то странным образом оказалась в жалком районе постоялых дворов и караван-сараев. Обшарпанные стены и колдобины на дороге представлялись ей сейчас во стократ прекраснее Тегеранского дворца со всеми его мозаичными узорами. Она и не надеялась возвратиться в место, которое столь самонадеянно покинула; не рассчитывала и застать в нем того единственного, кого так боялась встретить; и все же, стоило ей тут очутиться, метания ее приняли определенное направление: она начала искать. Принцесса обходила гостиницу за гостиницей, и, хотя все они были похожи друг на друга – одинаково грязные и убогие – ни одна не напоминала ту, где Эрик и его злополучная ученица устроились на ночлег. Точно то место было заколдовано; точно то была пещера джинна, врата которой были запечатаны заклинанием от любопытства простых смертных. Все двери выглядели одинаково равнодушными, все хозяева – одинаково неприветливыми, все сторожевые псы – одинаково ворчливыми. Слуги в караван-сараях отворачивались от нее, не зная, как обращаться к мальчишке, облаченному в дорогую женскую одежду, или к богато одетой девушке с мальчишеской прической и дерзко открытым лицом. Она была аномалией в этом месте, как и везде, и не заслуживала не то что слова, а даже и прямого взгляда от окружающих ее людей. И это было правильно, это было справедливо; она и сама казалась себе уродливым, злокачественным наростом на щедром теле бытия, о котором постоянно толковал ей Искандер. Искандер! Искандер... Солнце клонилось к западу; на улице пролегли длинные тени, и волосы вновь зашевелились у Ханум на голове: девушке почудилось разъяренное шипение змей, ползущих ей вслед. Нет, принцессу искали не потусторонние силы: это ее собственное отражение – ледяное безразличие, черная злоба, беспредельная жестокость – освободилось наконец из стеклянного плена и шло за ней по пятам. – Нет! – вырвалось у Ханум, и, прижав ладони к ушам, она снова ринулась вниз по усеянной рытвинами дороге, но это было совершенно бесполезно, ведь никому еще не удавалось убежать от самого себя. Вскоре девушка выдохлась – в горле у нее першило, под ребрами кололо – и ей пришлось остановиться у очередного постоялого двора. Привратник тупо уставился на нее, не понимая, что за замызганное существо в изысканном наряде перед ним возникло. – Пожалуйста! Пожалуйста... – взмолилась принцесса; веки слипались от грязи, она протерла их кулачком и быстро-быстро заморгала, пытаясь вернуть взору хоть какую-то четкость. Пыль попала в горло, Ханум закашлялась – сухой и резкий кашель испугал ее саму своей неприличной, какой-то обнаженной и растерянной громкостью. Она сжалась, согнулась, пытаясь подавить в груди, сдержать эти раскаты, но они вырывались наружу, как непокорное животное из узды. Привратник отошел в сторону, разведя руками. Кашель грохнул один раз, другой, третий, наконец унялся, и Ханум снова подняла голову, пытаясь хоть как-то прийти в себя и попросить об убежище. А затем она увидела его. Он стоял прямо в воротах, у которых она застыла – слишком близко, неизмеримо далеко. Как и при въезде в город, он был одет в черное, с головы до ног; голову покрывала все та же черная чалма, и на ее фоне особенно ярко выделялась своей безупречной яркостью белоснежная металлическая маска. Глаза были как холодные янтари – неподвижные, бесстрастные, безжалостные. Но этот холод и это отсутствие чувства были обращены прямо к Ханум; пустота неотрывно взирала только на Ханум; пустота видела Ханум так, точно та была полностью обнажена, и девушка внезапно ощутила почти облегчение, которое, впрочем, тут же сменилось новым отчаянием. «Он не спасет меня. Никто не спасет меня. От Них... от Нее... невозможно спастись». Ханум нерешительно попятилась, но тут же, опять ощутив зеркальный холодок на затылке, замерла и медленно зашагала к нему навстречу, ибо отступать было некуда. Подойдя на расстояние вытянутой руки, она застыла, но по-прежнему смотрела ему в глаза, зачарованная их кристаллическим зимним светом. Она молчала; да и что тут можно было сказать? Ни одно извинение не искупило бы ее вины. Искандера было не вернуть, как не вернуть было честности, верности и надежды. В конце концов его губы разомкнулись, и Ханум услыхала: – Итак, ты довольна? Ты нашла, что искала, принцесса? Его голос звучал сурово, но не зло; она подумала, что даже гнева от него теперь не заслуживает. Кто знает, быть может, он просто отошлет ее назад, к дароге и к зеркальной бестии, только и поджидающей момента, когда Мастер в конце концов от нее отвернется. – Я... – ее ответ пытался быть четким, но фраза разорвалась прямо посередине, и в образовавшуюся прореху хлынула тоскливая жуть ранних сумерек. – Его... его казнили... Брови в прорезях маски приподнялись, камни сдвинулись: – О ком ты говоришь, Ханум? «Ханум». У нее ведь не было даже имени, своего собственного, частного, человеческого имени – все от рождения звали ее «Госпожа», а она... – Не называй меня так, – прошептала она еле слышно. – Я просто гиена... Гиена, собирающая мертвецов. – Я задал тебе вопрос. Отвечай на него, – повторил ровный голос маски. Были ли у нее иные варианты? – Гиацинт... – выдавила девушка. Голова закружилась, должно быть, от быстрого бега и резкой остановки, и она точно бы упала, если бы он не подхватил ее, сделав почти неуловимое движение. Его рука на ее плече была, как всегда, крепкой и твердой, и эта твердость, и эта крепость в распадающемся на клочья мире казалась особенно жестокой, ибо не давала забыться. – Отпусти меня, – взмолилась она. – Я... я убила его. – Его ли? – тихо уточнил Мастер. ...И перед ее глазами, как по волшебству, возникли застенки и устилающие их пол тела, тела, тела – расходный материал для ее жизни. Груды тел. Горы тел. Изломанных. Искривленных. Бездыханных. – Нет! – крикнула она, рванувшись, но он продолжал держать ее, не выпуская, не позволяя отвернуться или даже просто вздрогнуть. – Кого ты убила, Ханум? Скажи мне. Кого ты убила? Она не помнила их имен! Не помнила! Их было так много, так много... Тех, кого она употребила в пищу, не думая о том, что они – люди, как был человеком Искандер. «Как тебя зовут? Я ведь до сих пор не знаю твоего имени!» И каждый и каждая из них обращали к ней сейчас взгляд Искандера, каждый и каждая взывали о правосудии, а дыхание Благоволительниц слышалось все ближе. Их голоса заполняли воздух, их вопли шумели над ее головой черными крыльями. Люди не были цифрами, не были врагами отчизны, не были иноземными агентами и предателями родины, иностранными шпионами и извергами рода человеческого. Изверг здесь был один – она сама, а они – они были просто люди, у них были лица, у каждого свое, только свое, и каждое отличалось от остальных, как птица от рыбы, как радуга от рассвета. «Можешь снова смотреть на меня». Но в том-то и дело, что она не могла, не могла! – Всех, Эрик... Я погубила их... всех... Всех... Ханум рванулась снова, и снова натолкнулась на сопротивление янтарных камней, и беспомощно забилась под его пальцами раненым воробьем, бормоча: – Убей меня, убей, пожалуйста, Ангел Рока... Прошу тебя, Мастер... Убей меня! Я ненавижу себя... Ненавижу ее... Прошу... прошу! Убери... ...Утомившись через некоторое время от бесполезной борьбы, девушка поникла, и он, не отрывая ладони от плеча ученицы, повел ее обратно на постоялый двор. На этот раз она не различала вокруг ничего – все застилала серая пелена. Лишь очутившись в комнате, Ханум кое-как вытерла глаза и увидела то, чего не могло существовать на самом деле. Эрик стоял прямо напротив нее, и в руках у него была скрипка. Она только раскрыла рот в изумлении, как он уже протянул ей инструмент и приказал: – Играй! Ханум тупо уставилась на него. – Я... я не хочу... – солгала она, ибо все, чего ей хотелось больше всего на свете с момента их первой настоящей встречи; все, что заставило ее изначально пойти за Мастером; все, по чему она сильнее всего тосковала, сводилось к ней же – четырехструнной тверди, легко дышащей в его руках. Слово-музыка было его откровением, его чудом, блистающим и грозным в своем величии, но скрипка – скрипка была ее собственным чудом, ее мирным источником, к которому девушка мечтала припасть, как лань желает к потокам воды, пусть и знает, что они находятся на другом краю света. Ханум и сама ни за что не сумела бы объяснить этого чувства, но отчего-то скрипка будила в груди нежную тоску, как та сладостная стрела, что пронзила ее, когда она услыхала заветный инструмент впервые. Но именно поэтому девушка и не могла сейчас к ней притронуться. Ханум была чудовищна, а скрипка – прекрасна. Чудовище не может прикасаться к Красоте. – Ты ошибся, Ангел, – прошептала принцесса, потупившись. – Ты сказал тогда: Красота ранит то, что безобразно. Но безобразие поранит Ее саму еще сильнее. Прошу тебя, я не хочу... – Ты не должна хотеть или не хотеть, – прервал ее немилосердный голос золотой птицы из давнего сна. – Ты должна играть. – Нет! – всхлипнула она – и опомниться не успела, как скрипка уперлась ей в левую ключицу, а Мастер вырос за ее спиной. Смычок опалил кожу не хуже, чем удар кнута, но отлепить руку возможности не было никакой: его пальцы накрыли тыльную сторону кисти Ханум, плотно прижимая ее ладонь к заветному жезлу. – Играй! – повторил он в третий раз, и вдруг короткий, жалобный стон сорвался с упругих струн. Ее пальцы начали двигаться сами по себе, а его рука отступила, но присутствие ощущалось совсем рядом, и ослушаться приказа было сейчас так же невыносимо, как и продолжать. Душа рвалась прочь, а тело уже вели ее собственные воля и память, подчиненные, в свою очередь, знакомому равномерному движению, которое ее пальцы воспроизводили смиренно и покорно, не пытаясь верховодить, не уходя в вибрато, точно подражая некоему незыблемому принципу. И все же этот незыблемый принцип проявлялся сейчас во множестве странных колебаний – не в гармонии, а в дисгармонии. И так и было нужно, так и было правильно, так и было единственно верно... Но, Аллах, как же это было горько! Горечь переполняла девушку, изливаясь вовне с каждой нотой. Скрипка рыдала и рыдала на разные голоса, и в какой-то миг Ханум ощутила, как по ее щекам прокладывает путь целый водопад соленой влаги. Наглухо запертые шлюзы распахнулись, и ее собственные всхлипы смешались со стенаниями инструмента. Они плакали вместе – она и скрипка – и дыхание Безымянных на ее шее становилось все слабее, а зеркальная тварь растворилась в стеклянном небытии. Вопли осужденных сливались с грохотом потока, и слезы не стихали: напротив, их становилось все больше и больше, они лились непрерывно, и с ними как будто вытекало все, что было в Ханум; она делалась все более бескостной, бестелесной, остались лишь оболочка и играющая рука, а сама она, точно лавина на отрогах Демавенда, извергалась наружу грязными селями, обломками камней, кусками древесных корней, песком и щебнем. Каждая частичка кожи теперь была терпкой, вкус плача разъедал вздувшееся нёбо, распухший язык, искусанные губы. В конце концов Ханум начало трясти, и она смутно осознала, что чьи-то прохладные руки обхватили ее сзади, мешая упасть. Смычок стал орудием настоящей пытки, в сравнении с которым удары бича казались безобидным поглаживанием. Ладонь уже почти плавилась, музыка одновременно воспринимала ее дрожь и наполняла пустой кокон собственным страданием. Все существо девушки превратилось в русло горючей реки, а она продолжала и продолжала беспомощно водить смычком – ибо слезы эти были не ее и не о ней, и остановить их она не могла. _________________________________________ Очнулась Ханум в обычный час, когда серые лучи зари просочились в узкую щель между ставнями. Она лежала на своей постели, будто и не сбегала из гостиницы, будто и не воровала, будто и не сидела в тюрьме, будто и не... будто не... – Искандер, – прошептала Ханум еле слышно, но звук его имени, на удивление, вызвал в ней только легкую, светлую грусть. Она уже хотела опереться о постель, чтобы подняться, но рука не сдвигалась с места, словно весила пуд железа. – Тебе стоит отдохнуть, – раздался совсем рядом глубокий и одновременно чистый голос – единственное в мире сочетание. Повернувшись влево, девушка увидела Эрика. Он сидел, скрестив ноги и чуть согнувшись, на циновке рядом с ее постелью, и первое, что бросилось ей в глаза, была краснота обычно желтых глаз. Руки его были закованы в черные перчатки, которых она никогда не замечала среди его вещей. В остальном это был все тот же Мастер, одетый, как бедуин, и даже белая, как соль, металлическая маска вновь сменилась привычной полотняной. – Не шевели пока рукой, – посоветовал он. – Ты слишком долго ее напрягала. «Слишком долго? День? Два? Три?» Ей казалось - вечность. Эрик между тем легко поднялся и, грациозно проскользнув в другой конец комнаты, тут же вновь приблизился к девушке. Мастер держал чашу с печально известной Ханум зеленой жижей; девушка с опаской отодвинулась, но он только головой покачал и, аккуратно присев на край постели, взял ученицу за кисть необычайно бережно и деликатно, так, что она почти не ощутила его прикосновения. – Нужно будет немного потерпеть. С этими словами Эрик решительно окунул покрытые волдырями пальцы Ханум в чашу, и девушка не смогла сдержать страдальческого вздоха. Впрочем, на фоне всего перенесенного знакомое жжение показалось уже совсем не страшным. Затем Эрик быстро перебинтовал руку лоскутами чистой ткани, ловко затянув узелки, и осторожно уложил ее поверх покрывала, под которым лежала принцесса. – Подожди, сейчас я принесу тебе бобовой похлебки, – проговорил он; если бы Ханум была знакома с ним первый день, то могла бы поклясться, что голос его звучал почти ласково, но этого не могло быть, потому что быть не могло. К тому же... к тому же она этого в любом случае не заслуживала. Чужая боль иссякла вместе со слезами, но отвращение к себе переполняло Ханум до такой степени, что, застыв над чашкой с аппетитно дымящимся бульоном – Эрик помог девушке устроиться так, что волдыри почти не беспокоили – она едва сдержала рвотный позыв. Стискивая ложку в левой руке под его пристальным взглядом, принцесса понимала, что отказаться не получится, и все же упрямо сжимала губы, не желая помогать своему организму продолжать жить. Хватит, достаточно уже, наелась. И все же ощущение пустоты внутри противоречило этой мысли. Пуста, пуста, как выпотрошенное чучело... И нисколько об этом не жалеет. Эрик, однако, истолковал ее нежелание по-своему, подумав, очевидно, что ей неудобно орудовать левой рукой (отчасти, конечно, и это было правдой). Он мягко вынул ложку из пальцев Ханум и, зачерпнув немного похлебки, поднес ее ко рту девушки. Та замотала головой, снова плотно сжав губы. Тогда Эрик отставил миску с прибором на пол и выпрямился, внимательно посмотрев на Ханум: – В чем дело, дитя мое? Тебе следует подкрепиться: ты проспала два дня и до этого уже была истощена. «Два дня. Два дня! И...» – Не называй меня так, – пробормотала она сипло. – Как? – удивился Эрик, и Ханум почти разозлилась на него за это притворство; почти – ибо сейчас могла злиться по-настоящему только на себя. – Ты же знаешь, что я такое, – упрекнула она его. – Я знаю, чем ты была, – возразил он. – Сейчас же... сейчас ты – ничто. Весь вопрос в том, чем ты станешь позже. Когда-то эти слова были бы для нее обидны. Однако теперь... – «Ничто»? О, если бы ты был прав, Ангел Рока! Но мы же оба знаем, что это не так. Поэтому прошу тебя, окажи мне милость и сделай то, что ты умеешь лучше всего: убей меня, – выдавила она. Его взгляд впервые с момента ее пробуждения стал привычно жестким, почти жестоким. – В отличие от Великого шаха и от дароги, я не убиваю людей, – холодно сказал он. – Даже если они очень сильно просят меня об этом. – Но разве не ты – Мастер красивой смерти? – произнесла она впервые запретное имя и затаила дыхание, ожидая его ответа. – Да, – согласился он. – Но красивая смерть не означает казнь. Как и красота смерти не означает смерть красоты. – Я... – начала она и осеклась. – Ты, – продолжил он за нее, и она готова была поклясться, что в его тоне звучит нотка мягкой иронии, – смерти пока ничем не заслужила. – Но... но я причинила столько зла, я ненавижу себя, я... – заговорила Ханум, поражаясь, насколько по-детски звучит ее голос. Конечно, сама она себя ребенком никогда не считала. – Скажи, Ханум, – прервал ее Ангел Рока – и сейчас это был совершенно точно он, а не Эрик, пытавшийся накормить ее супом с ложки, – сколько уничтоженной тобою красоты ты поможешь вернуть в мир, если тоже из него исчезнешь? Ханум растерялась. Вопрос огорошил ее: она вовсе не рассуждала в таком ключе. – Все дело в том, – продолжал Мастер, – мыслишь ты в рамках сложения или вычитания. Тебе кажется, что, раз ты нарушила – или, вернее, помогла нарушить – некоторые аккорды мировой гармонии, то, убрав себя из уравнения, ты эту гармонию восстановишь. Но ты заблуждаешься, девочка. Ибо ты – точно такая же часть целого, как и они, и, более того, оставшись тут, ты можешь послужить привратницей. – Привратницей? – подняла она брови домиком. – Два дня назад ты стала привратницей для боли. Но точно так же ты можешь стать привратницей и для чего-то, что следует за нею. – Я не понимаю тебя, – промямлила Ханум. – Я еще не уверен в этом точно, – остро глянул он на нее, – однако у меня есть все основания полагать, что тебя не случайно пытались сделать гиеной. Ты пропустила через себя слишком много тьмы; это выдавали и твои глаза, которые преждевременно состарились. Но ты уже знаешь, что сила вулкана может как испепелить, так и оплодотворить землю. И тебе следует отдать обратно то, что ты отняла у мира. Не бойся. Я помогу тебе. – Но ведь ты тоже ненавидишь меня! – вырвалось у нее. Эрик сощурился. – Позволь спросить, на каком основании ты сделала подобный вывод? – сухо поинтересовался он. – Ты был там. Ты наблюдал за происходящим на площади и ни разу не вмешался. Значит, я действительно заслуживаю ненависти и муки. Ты правильно меня ненавидишь... Ты был во всем прав, Ангел Рока. Едва она дрожащим – не от жалости к себе, а от тяжести произносимого – голосом прошептала эти слова, в комнате воцарилась тишина. Эрик по-прежнему не сводил с нее взгляда, только теперь к суровости примешивалось еще какое-то смутно знакомое ей выражение. Кажется, вот так же он взирал на свою ученицу, когда обнаружил ее мерзнущей на снегу после самовольного ухода из пещеры. Затем Мастер вдруг неуловимым жестом стянул перчатку и дотронулся до ее волос. Прохладная узкая ладонь опустилась на затылок Ханум и осталась там, точно так и должно было быть, точно она не была гнусным животным, точно она была обычной девушкой, его ученицей, его подопечной, точно он... точно он все еще заботился о ней и... жалел ее? Она замерла, не решаясь шевельнуться, чтобы не спугнуть это ощущение от его пальцев. – Ты знаешь, в чем заблуждался твой Искандер? – задал он неожиданный вопрос. Ханум вздрогнула: – Искандер – заблуждался? – Тише, дитя, – укоризненно повторил Эрик, поглаживая ее по волосам. – Искандер полагал – судя, несомненно, по себе – что красоту можно познать без боли. – Весь мир был ему другом, – проговорила она еле слышно. – Вот именно, – подтвердил Мастер. – Ему – был. Но, пытаясь увлечь тебя своим примером, он не учел, что Аполлон не только возлюбил Гиацинта, но и опустошил Марсия. Темный сатир, посмевший бросить вызов богу порядка, проиграл, и Аполлон вытряхнул его внутренности из кожи, превратив безумца в пустой бурдюк. – Это... это ужасно, – пролепетала она, впрочем, не слишком уверенно. – Пустота в иных случаях – большое благо, – иронично глянул он на нее. – Ведь пытаться наполнить молодым вином то, что уже наполнено старым, не имеет ни малейшего смысла. – Но Искандер... – заговорила вновь Ханум. – Искандер, – уже нетерпеливо оборвал ее Мастер, – думая помочь тебе, щекотал твое самолюбие и раздувал и без того непомерное тщеславие, упиваясь отзывчивостью не им настроенного инструмента. Очень легко и приятно лечить простуженного друга сладкими целебными отварами. Однако боюсь, что сладкий отвар никак не годится при гангрене. И согласись, что отсечь больной орган лучше, чем похоронить человека целиком. – Но ты смотрел, как мне было плохо, – нерешительно протянула она, – и ничего не сделал. – Нет, не сделал, – подтвердил он. – Но был с тобою от начала и до конца. Лучше это или хуже? Она не знала. – А в тюрьме? В тюрьме я звала тебя... Я столько кричала и тебя звала... И почему ее голос опять звучит сейчас, как у капризной пятилетней девочки? – Да, в тюрьмах всегда зовут и, как правило, никогда не получают ответа. Точно так же звала и кричала два дня назад твоя скрипка, – согласился он спокойно, и она поежилась, вспомнив, кто совсем недавно лил свои слезы из ее глаз. – Однако, – продолжал Эрик так же ровно, – если тебя это утешит, я все время слышал твой зов. Я cтоял за стеной полицейского участка всю ночь. – А когда мы сидели в телеге? Я смотрела, я искала тебя среди уличных зевак, но ты... – Я следовал за тобою повсюду, Ханум. Я был у лавки горшечника, когда тебя учили воровскому ремеслу; был у лавки ювелира, когда ты попробовала применить новые умения на практике; стоял под дверями тюрьмы, когда ты рыдала в камере; шел за телегой, когда тебя везли на площадь; и считал каждый удар, когда... – он запнулся и после короткой паузы все-таки договорил: – Когда ты получала то, что раньше давала другим. – Боль, – подтвердила она обреченно. – Боль, – согласился он. Они помолчали. – И ты не сжалился надо мной... – почти сорвалось у нее с губ запретное слово. – А ты бы хотела этого? – внезапно спросил Мастер. Ханум растерянно свела брови. Вопрос был абсурдным. И в то же время – необыкновенно точным. Если бы Эрик задал его только в прошедшем времени, а не в условном наклонении, то она, несомненно, ответила бы утвердительно. Но, проигрывая в уме все, случившееся от момента побега и до самого забвения над скрипкой – казалось, целую отдельную жизнь – девушка осознавала, что однозначного решения у нее не имеется. Вернее... – Нет, учитель, – покачала она головой. – Наверное, нет. Но... На нее вдруг нахлынула горячая волна нового стыда. – ...И я предала тебя. – Ты искала красоту, – поправил ее он. – И ты попыталась ее защитить – на свой лад. Но вот тебе еще один урок: нельзя спасти то, к чему не можешь прикоснуться. – Тогда почему... – начала она и остановилась. Вопросов было много. «Почему ты все-таки не убьешь меня?». «Почему ты решил тратить на меня свое время и силы?». «Почему ты дал мне выплакать все слезы моих жертв, а теперь кормишь, и лечишь, и перевязываешь мне раны?». И последний, главный, застывший крохотным холодным комочком на самом дне – единственное, что осталось важного у нее внутри: «Кто я для тебя?» Задавать их было страшно, да и плакать уже нечем – ей казалось, что она никогда больше не сможет пролить ни единой слезинки. Но Эрик вдруг взъерошил ее мальчишеские кудри, а затем вскочил, отошел куда-то и через минуту уже снова был подле нее. И не один: в его руках как ни в чем ни бывало блестело то самое ожерелье с рынка – розовые цветы, брильянтовые подвески, серебряная оправа. Она бы отшатнулась, если бы было куда, а так просто вжалась всем телом в спинку постели, баюкая руку и с суеверным ужасом глядя на злополучное украшение. Точно змеи, отогнанные плачем скрипки, возвратились по ее душу и угрожающе извивались между его пальцами, подстерегая каждое неосторожное движение своей жертвы. – Не бойся, Ханум, – повторил Мастер невозмутимо. – Теперь оно не причинит тебе никакого вреда. Оно твое по праву – не потому, что ты украла его у других, не по твоим недостаткам или заслугам, а потому, что тебе дарю его я. Прими его и носи в память о том, что было, и в знак того, что будет. И уже гораздо более прозаично добавил: – Не беспокойся о торговце: я заплатил за эти бусы более чем достаточно. Дальнейшее показалось ей столь же фантасмагоричным, сколь и само появление украшения в убогой комнатушке постоялого двора, после всех ее неприглядных поступков. Он обошел постель, склонился к изголовью, и его пальцы лунным лучом скользнули по шее девушки. Обнаженная кожа откликнулась мурашками, заигравшими по всему телу, точно сама она стала скрипкой, которую скрипач разбудил прикосновением к одной-единственной струне. Но, не успела Ханум опомниться, как вместо игры Мастера ощутила привычный холодок драгоценностей. Однако чувство, ими вызванное, было вовсе непривычным: она не гордилась и не любовалась, а стыдилась, невзирая на его уверения, что имеет все резоны носить ожерелье. Да что там, ей было не только совестно, но и страшно; однако Мастеру, кажется, не было ни малейшего дела до ее смущения. Застегнув цепочку, он отошел и удовлетворенно взглянул на нее: – Душа сделана из благородной материи. А камень благороден тогда, когда отражает движения души. Чтобы как-то отвлечься от своего возвышения – или унижения? – она уставилась на Эрика, и только тут заметила то, что ее ужаснуло. Правая его рука была все еще без перчатки, и ладонь пересекал глубокий шрам, напоминавший тот, что уже почти зажил на ее спине. Вздутый, багровый, он оброс коркой, но явно образовался совсем недавно. – Что с твоей рукой, учитель? – воскликнула Ханум, начисто позабыв про все свои внутренние терзания. Зрелище его раны было отчего-то настолько невыносимым, что ей захотелось зажмуриться, но она заставила себя держать глаза широко распахнутыми и глядеть прямо на него. Мастер криво усмехнулся: – А, это? Я тоже поиграл на скрипке, пока тебя не было. А теперь, – и голос его стал гораздо строже, – ты все-таки доешь все, что есть в миске. Тебе понадобятся силы, ибо завтра мы вновь отправимся в путь. Тебя ждут те самые страны и города, о которых ты до сих пор только читала в книжках. Я покажу тебе Константинополь и Венецию, Рим и Париж. Ты увидишь Колизей и базилику святого Петра, сады Тюильри и Нотр-Дам, Канал Гранде и льва Сан-Марко... – Я не хочу, – выпалила она, сама подивившись своей дерзости. – Ты вовсе не обязан брать меня с собой, да и мне... Мне лучше остаться в одиночестве... Лучше мне вообще убраться, если не с лица земли, то хотя бы подальше от тех, кого... кого я не считала людьми. И кто всего этого уже точно не увидит. Ханум ожидала грозного окрика или сухого приказа, готовилась спорить и убеждать, но Эрик лишь внимательно и печально посмотрел на нее. И после небольшой паузы, к ее огромному удивлению, кивнул: – Хорошо. Думаю, ты права. По крайней мере, отчасти. И по крайней мере, пока.