Часть 24. Радость моя

– Уже иду, Бабá!  – крикнула она звонко, вытирая испачканные мукой руки о передник, и поспешила к дверям кухни. За последние три года она имела немало случаев убедиться, что тот, кто ее сейчас позвал, не терпит опозданий, какими бы уважительными ни были их причины. За окном громко заливались жаворонки, невесть как долетевшие сюда через песчаные просторы. Впрочем, их обоих тоже вполне можно было бы назвать перелетными птицами. Дашт-е Лут, которую в народе кличут Огненной землей, летом была почти непроходима, поэтому после долгих дней странствий по дорогам северной Персии им пришлось остановиться в небольшой деревне у самой границы этого края. Там они оставались до поздней осени, когда она должна была бы праздновать свой день рожденья. Должна была бы – но теперь считала его совсем с другой даты... Только в ноябре они решились наконец преодолеть страшную стену вечного зноя, раскаленных песков и суховея. И если бы не Мастер и не его умение ориентироваться по звездам и договариваться с местными проводниками, то она никогда бы не отважилась пересечь эту огненную границу, за которой прятался тайный оазис, приютивший людей и зверей и не подвластный законам Великого шаха. ...Высокий и тонкий силуэт человека в белом, что ожидал ее в саду, как всегда, казался продолжением сходившихся на нем полуденных лучей. С его-то пристрастием к точкам и соединяющим их линиям, подумалось ей, это вполне закономерно; странно было бы, напротив, представлять его себе как живой организм, дерево или птицу. Временами он выглядел как воплощение столь любимой им (и ненавистной ей) геометрии в самом чистом и абстрактном виде, и непроницаемая маска лишь способствовала подобному впечатлению. – Я хотел тебе показать... – заговорил Эрик. Начало фразы нисколько не удивило ее. Большинство их бесед с того дня, когда он привез ее сюда, начинались именно так. Точно все прошлые месяцы были лишь подготовкой, преддверием настоящего общения; точно все это время он сдерживался при помощи невероятных усилий, и вот наконец, добравшись до оазиса, дал волю своей истинной природе. «И многому вы у него уже научились?» – спросили ее давным-давно, в дурном сне, и тогда девушка не знала, что ответить на коварный вопрос. Но если бы его задали теперь, то она, скорее, растерялась бы от слишком богатого выбора вариантов. ...Эрик вдруг прервался и испытующе на нее взглянул: – Ты опять поливала жасмин? Я же говорил тебе, что он не нуждается в таком количестве воды. Она потупилась, смущенно теребя край передника: – Мне просто показалось, что вчера было слишком жарко... И я испугалась, что он увянет, так и не распустившись. В действительности это было полуправдой. Ей не столько хотелось увидеть наконец цветы недавно посаженной ими загадочной лианы, сколько жалко было смотреть, как страдают крохотные листья на уже жгучем апрельском солнце. Когда девушка приближалась к благоухающим зарослям диковинного китайского растения, которое обвивало теперь их изгородь, ей казалось, что она слышит тоненькие голоса беспомощных бело-зеленых человечков, умоляющих утолить их жажду. И ей не хватало силы воли, чтобы устоять перед этой мольбой. С некоторых пор ее главным страхом было причинить боль любому существу, нарочно или нечаянно. В их уединении трудно было бы найти несчастных, которым она могла бы нанести реальный вред, однако хватало и малого: даже случайно раздавленный на тропинке червяк вызывал потоки слез и приступы самобичевания. Эрик довольно резко клал конец ее истерикам, не перенося «пустых сантиментов» (это французское слово он произносил с особым презрением), но всякий раз после такого случая готовил своей подопечной на ночь успокоительный ромашковый отвар . А та на следующий день старалась совершить как можно больше полезных действий и с особым вниманием относиться ко всему, что росло и дышало вокруг. Мастер раздраженно покачал головой: – Порой жалость бывает опаснее безразличия, Ава. Ты разве не помнишь, что китайский жасмин любит яркое солнце, а от избытка влаги его корни попросту начинают гнить? – Теперь вспомнила. Прости, учитель, – повинилась девушка. Об этом она и впрямь не подумала. – Что ж, значит, в ближайшие две недели будешь заниматься садом и огородом в одиночку, но под моим надзором, – заключил он. – Возможно, это научит тебя вернее соблюдать меру. Она насупилась, в красках представив себе бесконечную прополку сорняков на овощных грядках и ведра с водой, которые нужно будет таскать из колодца по утрам и по вечерам: далеко не все их питомцы обладали той же выносливостью, что несчастный жасминовый куст. Это было не самым суровым, но все же довольно ощутимым наказанием за своеволие. Что ж, во всяком случае, она хотя бы по-прежнему оставалась для него Авой. Ханум он называл ее, только если сильно сердился, а это, по счастью, случалось теперь довольно редко. Сад вокруг их жилища являл собою полную противоположность шахскому. Если в последнем роскошные субтропические растения томились в сладостной неге, переплетаясь друг с другом в нарочитом хаосе и развлекая придворных праздной пышностью и пьянящими ароматами, то здесь ленивому сладострастию места не было. От крошечного белого домика под круглой конусообразной крышей – Эрик объяснил ученице, что такие строения характерны для южной Италии и отлично сохраняют прохладу в жаркие дни – расходились в разные стороны лучи клумб, расположенных в идеальном математическом порядке. Растения на них приносили не только красоту, но и пользу: Эрик выращивал и бобы, и баклажаны, и томаты, и клубнику; у них были ореховые, апельсиновые, персиковые и сливовые деревья, а также небольшая грядка с дынями. Работа в огороде отнимала большое количество времени и сил, а ведь были еще и готовка, и стирка, и бесконечные уроки. Зато после всего этого не оставалось ни малейшего желания предаваться унылым воспоминаниям и бесплодным сожалениям, а сон был крепким и здоровым, как у младенца. – Пойдем, – кивнул ей Эрик, и они последовали к воротам, откуда тропинка, вьющаяся между смоковницами и финиковыми пальмами, вела в небольшое поселение кочевников. С этими людьми у них установились доброжелательные соседские отношения, предполагавшие обмен необходимыми товарами и негласный уговор о взаимном соблюдении границ. – Мы же только на днях выменяли клубнику на козье молоко, – возразила Ава, но он покачал головой: – Мы навестим кое-кого, пока еще тебе незнакомого. Мастеру всегда удавалось удивить: даже в этом маленьком, досконально исследованном, казалось бы, мирке, со всех сторон окруженном беспощадной стихией, которая была для всех местных одновременно и щитом, и угрозой, он умудрялся находить что-то новое и невиданное. Словно сам Мастер был огромным городом-лабиринтом, где, сколько в нем ни живи, никогда не изучишь все закоулки. Встревоженные птицы громко засвиристели в листве зарослей по краям тропинки: девушка почти бежала, громко дыша и с трудом поспевая за его быстрым шагом. Он же, как обычно, ступал легко и бесшумно, точно не касаясь земли. – Куда ты ведешь меня, Бабá? – вырвалось у нее, но он лишь приложил палец ко рту: – Увидишь. Ава невольно задержала взгляд на этом грациозном движении. Даже работая мотыгой, Эрик будто бы танцевал кистью по рисовой бумаге, как художники с далеких восточных островов, о которых рассказывал девушке по вечерам перед сном, возмещая не дослушанные маленькой Ханум когда-то нянькины сказки. Три года назад Илия, мальчишка из народа картвельских горцев (любопытно, каким-то он стал сейчас?), говорил ей, что Мастер ненавидит плохо выполненную работу. Это было, несомненно, так, но, как оказалось, под плохим и хорошим выполнением он разумел не только результат, но и сам процесс. Выполнение для него было тождественно исполнению. По сотому разу выписывая на специально закупленной им в беспредельных количествах бумаге (везший ее через пески верблюд чудом не сломал спину под этой кипой!) французские, итальянские, латинские и греческие строки взамен тех, что некогда сожгла в холодной пещере, Ава все яснее понимала, насколько его волнует не этика даже, а эстетика этого действа. Как будто, прочерчивая своим пером все новые и новые штрихи, она сразу создавала образы, а не буквенные формулы, за которыми те скрывались. И сейчас скольжение его пальца по узким губам, загадочно изогнувшимся под маской, означало что-то большее, чем просто призыв к терпению, но ей никак не удавалось ухватить мысль, уловить смутное ощущение, которое вызвал в ней этот простой жест... Смущенно отведя взгляд, Ава внезапно заметила – вернее, услыхала – что они уже на подходе к деревне: женщины бедуинов громко и весело переговаривались за стиркой, над огромными чанами в тени смоковниц. Одна из них наклонилась над краем колодца, вытягивая наружу ведро с шумным всплеском, а их дети беззаботной стайкой резвились вокруг, наслаждаясь пока еще не слишком жарким днем. Именно у этих кочевниц девушка, только приехав сюда, училась вести хозяйство, убирать и готовить, пока он, при помощи их мужчин, возводил их новый дом на приобретенном участке земли. При виде нее они заулыбались и неуклюже склонили головы перед ее спутником. В Мастере вроде бы не было ничего сурового и грозного, кроме маски, которая сама по себе не должна была вызывать такой робости у жен бедуинов, привычных к закрытым лицам, но ореол силы и тайны, окутывающий его даже тут, где сам он на их же глазах стучал молотком или махал лопатой, был ничуть не менее мощным, чем во дворце Великого шаха. Он кивнул в ответ на их приветствие, однако не остановился, а провел Аву через всю деревню, мимо кузницы, кожевенной мастерской и загона для скота, где у ворот толкались так любимые ею козлята с тупыми и ласковыми мордочками, а их смирные и ленивые мамаши возмущенно мекали вслед потревожившим их покой путникам. Все знакомые шатры уже остались позади, когда Эрик приблизился наконец к самому крайнему жилищу, в котором она никогда прежде не бывала и которого даже не помнила. Одно-единственное строение из белого камня посреди пестрого поселения кочевников. Неужели ее Бабá приложил руку и к этой постройке? Недаром же он столько раз отлучался в последние месяцы в течение дня, к немалому огорчению девушки оставляя ее корпеть в одиночестве над геометрическими задачами или древнегреческими стихами. Внезапно странное, давно забытое чувство всколыхнулось на дне ее существа, и она, встревожившись, поспешно затолкала его обратно, в самый дальний угол, под пыльное покрывало забвения, где ему и было место. Ну и что, если он уделял кому-то – возможно, такой же молодой девушке, как она – свое внимание и оказывал ее семье помощь в строительстве дома? Жил-то он все равно с Авой, и учил именно ее, и был ее приемным отцом, и ничьим другим...  Она не додумала, так как Мастер, крепко взяв ее за руку, прошептал ей на ухо: – Сейчас ты познакомишься с тем, кто умеет играть с ветром, как с молодым жеребенком. Обходись с этим мастером в три раза почтительнее, чем со мной, и не вздумай задавать слишком много вопросов. Лучше спроси потом у меня, и я сам объясню тебе все, что потребуется. В его голосе она уловила и благоговение, и желание поделиться с нею своим открытием. Глупые мысли окончательно покинули ее голову, и она, напутствуемая столь серьезным предостережением, с трепетом вступила под сень каменного жилья, ожидая увидеть древнего мудреца, человека, перед которым преклонялся сам Ангел Рока! Но увидела она совсем иное – и у нее перехватило дыхание. Они очутились в небольшой комнате, где не было никого: лишь по стенам, как когда-то поющие картины в дворцовых покоях, висели музыкальные инструменты необыкновенной, почти ранящей глаз красоты. Здесь были и серая трехструнная лютня с короткой рукояткой и глубоко выдолбленным днищем; и другая, куда более изящная, с зелеными цветами на белой рукоятке средних размеров (Ава знала, что это лютни, по картинкам, которые рисовал ей Мастер, рассказывая о музыке в западных и восточных странах); и деревянное изделие, похожее на дом со скошенной крышей и затянутое густым лесом многочисленных струн, что покрывали филигранную резьбу отдельных отверстий («Цитра», пояснил Эрик шепотом); и длинные флейты най, знакомые ей не понаслышке; и удивительная лодка, которая напоминала по форме задравшего хвост скорпиона (из тех, что встречались ей периодически во дворе и даже в доме – и она не боялась их, так как Эрик объяснил, что хвост их на самом деле не ядовит) – а от хвоста тянулось к носу не менее одиннадцати нитей-струн... Но больше всего ее внимание привлек тар – традиционный инструмент с прямой длинной рукояткой, двумя деревянными чашами, образующими восьмерку или продольную половинку груши, и шестью серебристыми струнами, которые звали ее прикоснуться к ним немедленно. И, если бы не Эрик, следивший за каждым ее жестом здесь, точно коршун, она бы непременно это сделала. Но тут за ее спиной послышался низкий голос, противоположный холодной высоте его тембра: – Нравятся ли тебе мои безделушки? Она резко обернулась и увидела невысокого, седого и морщинистого, но еще вполне крепкого мужчину, который стоял в дверном проеме, опираясь на посох, и смотрел на нее в упор. Ореховые глаза его были настолько внимательны, что, казалось, проникали в самые дальние закоулки ее сердца, но не как янтарный взгляд Мастера, пронзающий ее ярким светом, а как огоньки, согревающие изнутри. Кожа старика была смуглой и будто выдубленной солнцем, а одет он был в простые некрашеные шаровары и рубаху из грубой ткани, подпоясанную веревкой. Аве хотелось возразить ему, воскликнуть, что это не безделушки, а подлинные сокровища, но, памятуя наказ Эрика, она лишь поклонилась хозяину музыкального дома почти до земли, а затем произнесла, совершенно не кривя душой: – Твои инструменты воистину прекрасны, о господин мой. Они поразили меня; никогда прежде я не видала ничего подобного. Дозволено ли мне будет спросить, где приобрел ты столь разнообразные изделия, и особенно вот эту чудесную лодку? Вымолвив это, она опасливо глянула на Эрика, желая убедиться, что не переборщила, и заметила, как ее собственный Мастер поморщился, точно она умудрилась-таки опозорить его своими расспросами. Но старик расхохотался, переводя искрящийся смешинками взгляд с помрачневшего Эрика на девушку: – Дорогая девочка, мне вовсе не по карману столь дорогие приобретения. Все вещицы я создал вот этими самыми руками, – и он вытянул вперед свои кривоватые, измученные артрозом пальцы, как бы в подтверждение той невероятной правде, которую произнес. – Что же до лодки, то за нее я должен благодарить твоего учителя: это ведь он рассказал мне о подобных дальневосточных инструментах, вот мне и захотелось что-то такое построить. Однако я вижу, что тебя привлекает совсем не лодка, хотя она и выглядит необычнее, чем все остальное. Не бойся, говори, что думаешь обо всем этом. Ава смущенно потупилась, не желая показаться назойливой, но тут Эрик ободряюще сжал ее кисть, и она отважилась признаться: – Да... Мне бы и правда хотелось узнать... Этот... этот инструмент, который висит в самом центре... Похожий на грушу... Это ведь – тар? – Да, – кивнул он добродушно. – Совершенно верно: самый известный во всей музыкальной истории нашей родины. – А... а скажи, сложно ли на нем играть? Старик свел брови, но не раздраженно, а скорее изумленно: – Разве ты, ученица Поющего в горах, никогда не прикасалась к тару? – До сих пор я учил ее только игре на скрипке, Дауд, – выступил вперед Эрик. – Полагаю, лучше изучить что-то одно глубоко, чем десять разных вещей поверхностно. И со скрипкой она достигла таких вершин, до которых с трудом удается подняться даже мне. Услыхав это, Ава, не сдержавшись, ахнула. Мастер никогда прежде не удостаивал ученицу такой похвалы, и ее щеки залил горячий румянец. На самом деле, он в принципе не хвалил девушку, и, видимо, с непривычки высокая оценка ее музыки не столько порадовала, сколько испугала ее. Ава не могла играть лучше своего ментора – это было попросту невозможно, как для солнца было невозможно закатиться на востоке! Но вот никогда не лгавший своей приемной дочери человек, отвечая бесконечно почитаемому им старцу, заявил именно это, и Аве ничего не оставалось, кроме как смириться с неожиданно встревожившим ее фактом. – Я привел ее сюда именно для того, чтобы ты помог ей познать и тар. Все же это инструмент ее страны, и она должна им владеть, – продолжал между тем Эрик, и тут Аве пришло в голову, что он польстил игре ученицы, только чтобы вызвать интерес у старого музыканта. Эта мысль несколько успокоила девушку. – Ты ведь не откажешь мне в просьбе? Жизнью ручаюсь, что моя Ава не причинит тебе никакого беспокойства. Девушка обиженно закусила губу, однако старик, заприметив этот жест, снова улыбнулся: – О каком беспокойстве может идти речь от такой милой девочки, друг мой? Конечно же, я охотно помогу ей с инструментом, тем более, что она, кажется, выказывает к нему особый интерес. Не так ли, дитя? – Да, с твоего позволения, господин мой, – робко прошептала она, не веря своим ушам: неужели он и правда будет с нею заниматься? – Превосходно, – заключил Эрик. И, обращаясь к ней, строго прибавил: – Надеюсь, ты понимаешь: это не означает, что других занятий будет меньше. Ты все еще хромаешь в математике, да и французский выговор оставляет желать лучшего. Она, безусловно, понимала. Да и сама никогда не захотела бы проводить меньше времени с ним – даже ради всех таров на свете. ________________________________________________________________________ – Итак, мы возвращаемся к истокам, – тихо произнес Дауд, зажмурившись, чтобы лучше разобрать звук, когда она начнет. Инструмент, называемый «струной», ждал ее прикосновенья, как ждет ласки норовистый конь, и она боялась разочаровать его ожидание своей неловкостью, но желание дотронуться до него вновь победило страх. Прильнув к грифу, пальцы как будто вернулись в бесконечно родное место. Смычок пробудил низкие, теплые звуки, куда более живые, трепетные и неправильные, чем классическая гармония привычного ей звукоряда. Ее кисть, сомкнувшаяся на рукоятке, дрожала, смычок ходил, кажется, сам по себе. Это было чудовищно! Это было... прекрасно. Она приходила сюда одна, без Эрика, вот уже пятый раз, и с каждым разом все глубже и глубже погружалась в нутро тара. Вначале ее сильно беспокоили ощущения, вызываемые даже не самой музыкой, а ее исполнением. Но чем дальше, тем больше она отдавалась трем стихиям: дрожи пальцев, дрожи смычка, дрожи струн под ними – и чем дальше, чем труднее было отрываться от этой дрожи ради возвращения к холодному порядку западной музыки. – О нет, дочка, не думай, что они противоположны друг другу, – прервал ее размышления старый учитель. – Откуда ты знаешь... – начала она, уже привыкнув в отсутствие Эрика разговаривать с Даудом гораздо непосредственнее, чем было велено, так как тот вел себя с ней с неизменным добродушием и часто шутил. – Да у тебя это на лице написано, – рассмеялся он. – Ты размышляешь о том, как твоя скрипка далека от тара, но упускаешь из виду, что она – всего лишь его потомок. Вначале были тар и каманча, а уж потом, через Испанию, в ходе арабского завоевания, они проникли и в Европу, и итальянские мастера выстроили скрипку именно по их образцу. – Но она... настолько от них отличается, – прошептала Ава. – Да, отличается. Как небо отличается от земли, а ветер – от пленившей его пещеры. И в то же время, одно не может существовать без другого. Пора бы тебе это уже понять, а не пытаться себя обмануть. Его голос сделался вдруг непривычно строгим, и девушка насторожилась: – Твой наставник – идеальный проводник. Но иногда он забывает, что, чтобы вести кого-то, нужно двигаться самому. А разве возможно двигаться без тела? Чтобы научить кого-то петь, нужно, чтобы тебя слышали. А разве возможно услышать того, у кого нет языка? – Он... у него... У него, конечно же, есть тело, – неуверенно возразила Ава. – И он учил меня петь. – Есть тело? – добродушно усмехнулся Дауд. – А видела ли ты когда-нибудь его лицо? – Что за вопрос, господин мой! – вскинулась девушка возмущенно. – Всем известно, что лицо Поющего увидеть нельзя! Разумеется, нет. – А ты хотела бы его увидеть? ...«Это испытание», – думала Ава, возвращаясь после занятия в их сад. Она так и не ответила Дауду. Он смутил ее, даже несмотря на то, что Эрик тоже любил подвергать ее разнообразным проверкам. Но его экзамены никогда не касались настолько личных тем! И... и ей было попросту сложно признать, что запретный вопрос никак не желал выходить из ее головы. Хотела бы она увидеть его лицо? Вечером того же дня Эрик пересказывал Аве один из диалогов философа Платона, дополняя его собственными вставками. Ава любила платоновские тексты, хотя и не всегда их понимала, а, так как читал Мастер пусть и наизусть, но всегда в оригинале, то сложность содержания дополнялась мудреной грамматикой. Как назло, Платон писал еще и значительно труднее, чем, например, Гомер, и узнавать на слух глагольные формы получалось у девушки гораздо хуже, чем определять виды лада по звукоряду в мелодических фрагментах или тональность в нотном тексте по начальным тактам. Но Мастер настаивал на изучении античных авторов, утверждая, что недисциплинированное сознание Авы, избалованное восточным хаосом, особенно сильно нуждается в "прекрасной ясности" классических категорий. И все же сегодняшний диалог показался ей яснее многих других. Эрик – или, вернее, Платон устами Эрика – толковал о занебесной области, которую могут увидеть только чистые умы обитающих в небе душ. Она слушала его, подперев щеки ладошками и облокотившись на стол в «кабинете» – небольшой светлой комнате с множеством полок, которые были заставлены исписанными ею и сшитыми им листами, за неимением настоящих книг. Эрик же вышагивал из конца в конец «кабинета», как делал это всегда, озорно, по-птичьи запрокинув голову кверху; и весь он сейчас напоминал легкую птицу – возможно, щегла, с взъерошенным хохолком на голове. Янтарные глаза сияли заразительным восторгом от произнесения любимых слов, а руки – руки вдохновенно рисовали в воздухе замысловатые фигуры, как бы намечая контуры тех, о ком он рассказывал. Он говорил о блаженстве тех, кто не ведает зла, прикасаясь к занебесной истине, которая заключается в вечно сияющей красоте; и о том, как наша память сохраняет в себе смутные представления о ней, когда душа возвращается на землю и воплощается в смертном человеке. Оттого-то каждый из нас так страстно и тоскует по красоте, но все ищут ее по-своему. Кто-то – через слух, кто-то – через обоняние, и только зрение является инструментом, что позволяет воспринимать красоту всего отчетливее, ибо зрение – самое острое из всех чувств. Поэтому, когда некоторые люди видят в нашем мире, то, что называется красотой, в других людях, они... Здесь учитель вдруг прервался на середине пассажа – чего не делал никогда – и несколько изменившимся, чуть хрипловатым голосом велел Аве накрывать стол к ужину. Ей очень хотелось спросить, что же было дальше, но, зная его, она опасалась, что это закончится не желанным продолжением, а тремя теоремами из геометрии, и подавила чрезмерное любопытство. Однако запретить ей размышлять о незаконченном отрывке он не мог, а потому Ава, разливая по глиняным кружкам свежее молоко и накладывая в тарелки козий сыр, мед и лепешки, стала гадать, какой глагол использовала бы она сама на месте Платона. «Когда некоторые люди видят в нашем мире, то, что называется красотой, в других людях, они... они смотрят на них? любуются ими? Идут за ними следом?» – подбирала она варианты, но все эти слова казались ей недостаточными, блеклыми, слабыми. В конце концов, девушка разозлилась: о чем она только думает, когда у нее лежит неоконченный перевод басни Лафонтена на персидский, а Мастер дал ей отсрочку лишь до завтрашнего утра! К тому же, она должна разучить сонату №6 ми-мажор Генделя, а ее еще ждет поливка грядок из-за самодеятельности с китайским жасмином, и потом, она порвала подол о какую-то колючку, возвращаясь из деревни, и его просто необходимо зашить до завтра, а то нитки расползутся еще больше... Так, перебирая в уме все свои многочисленные обязанности и долги, она пыталась заболтать саму себя, и даже добилась в этом некоторого успеха. ...Но все же недоговоренная реплика вертелась в уме, переливаясь на разные лады, и вдруг сплелась с терзавшим ее сегодня вопросом: хотела бы Ава увидеть его лицо? Хотела бы? Хотела бы? И – хотя он давно уже удалился в свою комнату и запер дверь – перед ее глазами плясали его худые руки, и непослушные пряди черных волос свешивались на маску, так, что девушка, зажмурившись, невольно потянулась поправить их – но, разумеется, ощутила под ладонью воздушную пустоту. Тут Ава так на себя рассердилась, что принялась громко повторять вслух ненавистные постулаты Эвклида, и это наконец-то помогло: против них не устояло даже это непостижимое и возмутительное любопытство. Но, уже кладя голову на подушку после завершения всех вечерних дел, она вдруг вспомнила, как дрожали под ее пальцами струны древнего инструмента. И низкий, хрипловатый звук его струн перекликался в этом сне с внезапно хрипловатым чтением всегда чистого серебряного голоса – чтением, оборвавшимся на полуфразе. ______________________________________________________________________________ Сегодня тар волновался. Наверное, глупо говорить о волнении инструмента, как будто это одушевленное существо, но Ава отчего-то привыкла ощущать переживания своей скрипки: она всегда знала, когда та радостна или грустна, тосклива или спокойна. А тар казался еще более откровенным в своих проявлениях. И Ава просто кожей ощущала, как он неровно дышит под ее ладонью, точно ему не терпится что-то высказать, или, вернее, выплеснуть, как только она возьмется за смычок. Оттого Аве стало не по себе, когда она все же начала играть. Волнение тара передалось ее пальцам, они затряслись, и звук получился каким-то несобранным, разлетающимся, точно она была несмышленышем, не способным удерживать власть над собственными порывами. Девушка стеснялась и посмотреть на Дауда, которому Эрик так расхваливал давеча ее игру на западном инструменте! Но старик спокойно дослушал ее исполнение до конца, а потом произнес: – Прозрачность как луна, что в небе светит,   Но облака являют многоцветье,   Хоть краски, что на облаках видны, Лишь отраженье солнца и луны. Музыка исходит из единого источника, но если бы вода всегда оставалась в одном месте, то на земле не было бы ни рек, ни ручьев, ни озер. – Тар сегодня не подчиняется мне, – тихо ответила Ава. – А ведь я честно пыталась его усмирить. – Ты говоришь о нем, как о норовистом верблюде, – заметил мастер. – Но даже погонщик должен иногда доверяться своему скакуну. – Я... – начала девушка и остановилась. Как объяснить этому музыканту со смешливыми глазами, что только железная узда, надетая ею на себя при помощи приемного отца и наставника, помогала ей не просыпаться ночами в горячем поту от кошмаров о прошлом? Наконец, ободряемая доброжелательным молчанием, она решилась: – Ты не знаешь меня, господин мой. – А сама ты знаешь себя? – возразил он добродушно. Косой луч позднего солнца прочертил ровную линию на чистом каменном полу. Ава задумчиво разглядывала свои руки – мозоли на подушечках, натруженные ладони, коротко остриженные ногти и длинные, тонкие пальцы, будто созданные для многих струн. – Поди-ка сюда, – поманил ее мастер. Она нехотя поднялась и последовала за ним в смежную комнату с белеными стенами, где также находились инструменты – барабаны разных размеров – но кроме них было и еще кое-что. Большое бронзовое зеркало круглой формы, обрамленное изящной вязью, напоминающей солнечные лучи. – Чтобы понять, кто ты, прежде всего нужно посмотреть на свое отражение, – объявил Дауд. Ею овладел страх – смутный страх встретить в зеркале старую угрозу, столкнуться с хрустальной ведьмой, которая когда-то верховодила каждым ее поступком. Но боялась Ава напрасно. Из древнего зеркала прямо на нее глядела стройная голубоглазая девушка с пышными пшеничными волосами, своенравно выбивающимися из-под коричневого платка, и загорелой кожей. Она нисколько не напоминала ту хрупкую принцессу, которую общими усилиями создали Остад и Великий шах, чтобы дать привлекательную маску своей бесформенной бездне. Сейчас Ава скорее походила на крепкую молодую крестьянку, только что вернувшуюся с пастбища или с огорода. Весь ее облик дышал здоровьем, взгляд был девичьим, а не старческим; щеки задорно румянились, но главное... Главное, что она выросла. Когда-то, в четырнадцать лет, в бытность свою Ханум, она воображала себя зрелой и искушенной женщиной: наряжалась в самые изысканные платья, выбирала самые богатые украшения, пользовалась самыми дорогими благовоньями. Ныне же единственной ее драгоценностью было памятное по прошлой жизни ожерелье, которое Мастер сначала, невзирая на все ее мольбы, строго запрещал снимать, а потом она уже невольно привыкла к нему и носила на шее днем и ночью, как западные люди носят крестик. Впрочем, Ава не выставляла его напоказ, а прятала под целомудренно закрытым платьем, так что знали о его существовании только они с Эриком. Благовонье у нее имелось единственное – китайский жасмин в их саду, а нарядов было всего два, и, поскольку она постоянно их стирала, они уже выцвели и полиняли. И все же, несмотря на более чем скромный вид, именно теперь Ава выглядела как свежий, едва распустившийся цветок, только не роза, а маргаритка. Глаза ее блестели приветливым любопытством, будто надеясь увидеть в мире что-то интересное и порадоваться этому; небольшая высокая грудь налилась, и ее новых линий не могла скрыть даже глухая темная ткань, а мягкие губы трепетали, словно в предвкушении какого-то необычного сюрприза. Да, она была взрослой. И ей вдруг захотелось быть красивой. Ава давно уже боялась красоты в себе, предпочитая искать ее в окружающем пространстве. И все же на этот раз она, прищурясь и закусив губу, принялась высматривать в своем облике хотя бы что-то, что могло бы показаться если не очаровательным, то по крайней мере приемлемым, что-то, что могло бы вызвать одобрение, или лучше восхищение, или лучше... Что? Она отпрянула от зеркала, словно от чаши с ядом. Старый Дауд наблюдал за ней с лукавой усмешкой. – Господин Дауд! Господин Дауд! – воскликнула девушка, беспомощно выставив ладони перед собою, точно пытаясь отгородиться от нового знания, которое – как было понятно и ей, и свидетелю ее открытия – уже никогда и никуда от нее не денется. – Господин Дауд, мне кажется, я... Я, наверное, пойду. Уже поздно, и мой отец наверняка меня заждался... Дауд молчал, но загадочная улыбка не покидала его невыразительного лица восточного божка. Ава выбежала из гостеприимного дома, чуть ли не хлопнув дверью; хорошо, что Эрик не видел, с каким неуважением она отнеслась к старому музыканту, не то долго бы ей пришлось вымаливать у него прощение. Но именно сейчас думать об Эрике она почему-то не могла.