Глава 2

      Глава 2: Тугой Ком       Две недели после того вечера, когда Елена прижалась к Артёму в гостиной, пролетели в странном напряжении, которое она ощущала, но не могла до конца понять. После смерти бывшего мужа прошёл чуть больше месяца, и этот месяц она провела в оцепенении, всё чаще заливая депрессию и вину дешёвым алкоголем в пустых бутылках. Вино стало её спутником — терпкое, горькое, оно заглушало боль, но оставляло лишь тяжесть и стыд. Ей было одиноко в квартире — не просто пусто, а тоскливо, и в этой тишине она возвращалась мыслями в молодость, когда они были полной, счастливой семьёй. В одиночестве её терзали вопросы: что было бы, если бы они жили вместе до сих пор? Изменилась бы её жизнь, был бы Алексей жив? Последние пять лет она жила одна с сыном, после того как муж ушёл, бросив её собирать жизнь по кускам. Но именно его гибель, надломила её окончательно — хоть он и оставил их, в глубине души она всё ещё цеплялась за смутное тепло былой привязанности, что тлело в ней сквозь годы боли и обид.              Неделя после того вечера дала ей слабые ростки надежды: она ела, убирала, цепляясь за простые вещи, а его близость — вечер, когда она схватила его за руку и попросила не уходить, когда он обнял её и тихо сказал, что всё будет хорошо, — заставила её отставить бутылку в сторону. В те минуты он так сильно напоминал ей его отца — того парня с улицы, каким он был в их молодости, когда она, студентка, влюблялась в его дерзкий взгляд и грубоватую нежность, пока жизнь не растащила их в разные стороны. Она бросила пить, заменив алкоголь теплом его присутствия, таким близким и знакомым, что согревало её даже через молчание. Ещё неделя толкнула её к новому шагу — деньги таяли, и она решилась вернуться к прежней рутине. В магазин она устроилась ещё тогда, пять лет назад, когда муж бросил её, оставив одну с сыном, без гроша и с кучей долгов. Учёба на юриста, на которую она потратила годы, осталась бесполезной — без опыта никто не брал, и ей пришлось самой зарабатывать, ведь алименты были небольшими, да и бывали месяцы, когда он не платил вовсе, перетаскивая коробки и стоя за кассой, чтобы прокормить их двоих. Пока Артём был в школе, одиночество давило на неё в пустой квартире, но вечера, что они проводили вместе, вернули ей веру, что она сможет снова встать на ноги. Сын, возвращаясь из школы, часто оставался с ней — садился рядом в гостиной, смотрел телевизор или молча подавал чай, когда её взгляд тух, надеясь вызвать слабую улыбку старыми комедиями. Он помогал с делами, скрывая возбуждение, пытался говорить с ней, хоть это были короткие разговоры, и его близость удерживала её от бутылки. Елена же, ища утешения, когда они садились вместе смотреть что-нибудь, часто облокачивалась на него — её плечо прижималось к его груди, голова опускалась на его плечо, волосы мягко касались его шеи; иногда рука невзначай ложилась ему на колено, добавляя их посиделкам тревожной интимности, которую она не замечала, а он не мог игнорировать. Эти вечера, хоть предусмотрены были для сближения, были полны скрытого напряжения: Артём боялся слишком близко её касаться, вздрагивал от этих случайных прикосновений и старался держаться на расстоянии, но не мог отвести глаз от её тела, украдкой ловя взглядом её изгибы — грудь под тонкой тканью, мягкость бёдер, — что заставляло его отворачиваться в смятении, сгорая от стыда. Эти моменты всё глубже врезались в его память, подпитывая ночные фантазии. Каждый вечер, когда она уходила в свою комнату, он оставался в гостиной, раскладывал диван и закрывал дверь чуть резче обычного, словно отгораживаясь от того, что росло внутри.              А в Артёме эти две недели бурлил хаос. После того вечера, когда она прижалась к нему, он не мог выкинуть её из головы — её образ заползал в сны, а невольные прикосновения во время их посиделок — голова, опускавшаяся на его плечо, тепло её дыхания у шеи, губы, невольно коснувшиеся его кожи, — и те лёгкие касания, которыми она задевала его руку или колено, только подливали масла в огонь, разжигая его день за днём. Днём он держался рядом, подавляя свои чувства ради неё, стараясь быть опорой, молча следя, как она пытается жить дальше, но ночами, оставшись один в гостиной, он терял контроль. Лёжа на разложенном диване, он пытался отвлечься, но её запах, витавший в комнате, и воспоминания о её тепле возвращались, пробуждая жар внизу живота. Руки сами тянулись к паху, дрожа от стыда и желания, и он сдавался — включал старый компьютер, искал порнуху и рассказы с запретной темой, подбирая видео с женщинами, похожими на неё, представляя её эротичное тело: мягкие изгибы бёдер, что он ощущал краем бедра во время посиделок, грудь, прижимавшаяся к нему сквозь тонкую ткань тем вечером, её чуть влажные губы, случайно задевшие его шею, дразня воображение. Эти образы разжигали в нём неудержимую похоть, его плоть набухала, пульсировала, требуя разрядки, и он, задыхаясь, ускорял движения, пока, с тихим стоном, не доходил до пика, извергая семя в судорожном облегчении. Но тут же на него обрушивалась тяжкая вина, стыд захватывал его разум. Он ненавидел себя за эти мысли о матери, когда ублажал себя, считая их грешными, грязными, недостойными сына, проклинал свою слабость, но не мог остановиться — её тело, её запах, нежная кожа рук, что касались его, и то случайное касание губ возвращали его к этому снова и снова. С каждым днём его нервы натягивались всё туже, готовые лопнуть от напряжения, что копилось с каждым её взглядом, каждым словом.              В то утро, пока Елена варила кофе на кухне, Артём поднялся с дивана и пришёл на кухню завтракать. Ей нравилось видеть, как он ест, даже если он не поднимал глаз, и это давало ей чувство, что она всё ещё нужна, — его усилившаяся забота, дала ей уют, которого ей не хватало. Быстро всё съев, почти не жуя, он не сказал ни слова, боясь взглянуть на неё, — взял рюкзак, пошёл к выходу и стал завязывать шнурки. Елена заметила, как его пальцы дрожали, а лицо было напряжённым, почти чужим. Он дёрнулся, когда шнурок затянулся слишком туго, выругался под нос и ударил кулаком по стене. Этот внезапный всплеск заставил её замереть с кружкой в руках.              «Что с ним?» — подумала она, тревога сдавила грудь. Она хотела окликнуть его, но он уже выскочил за дверь, хлопнув ею громче обычного, оставив её в растерянности. Елена не подозревала, что его терзали греховные мысли о её теле. Думая о сыне, она испытывала материнскую нежность, но в глубине души таилось что-то ещё — неосязаемое.              Чуть позже она стала собираться на работу, нехотя: натянула старую куртку, провела расчёской по спутанным волосам и вышла из дома. Морозный мартовский воздух полоснул по щекам, но это была весна — намёки на тепло, на жизнь, проклёвывающуюся из-под серой хмари. Елена вдохнула глубже, словно проверяя, способна ли ещё чувствовать что-то, кроме пустоты. Мысли скользнули к Артёму — к его запаху, витавшему в квартире, к его близости, которая была её утешением. «Я не одна, — подумала она с слабым облегчением. — У меня есть сын. Он рядом, и это всё, что осталось». Но утренний момент — дрожь в его руках, удар по стене — не отпускал её. Что-то было не так, и она не могла от этого отмахнуться.              Магазин в двух кварталах встретил её запахом хлеба и пыли. Коллеги оживились, заметив её.              — Ленка, ты вернулась! — воскликнула Наташа, невысокая женщина с рыжими волосами, вытирая руки о фартук, и шагнула к ней с улыбкой. — Как дела-то?              Елена замерла, не зная, что ответить. Губы дрогнули в слабой улыбке.              — Нормально, — тихо сказала она, снимая куртку. — Просто… устала немного.              — Ну ещё бы, — подхватила Света, старшая продавщица, выходя из подсобки с коробкой консервов. Её голос был громким, но тёплым. — Столько всего на тебя свалилось. Слышали про твоего бывшего. Жалко, конечно, хоть и козёл он был, прости за прямоту. Держись, Лен, мы рады, что ты снова с нами.              — Спасибо, — Елена кивнула, опуская взгляд. Пальцы теребили край рукава, но слова коллег, их простая радость, растапливали что-то внутри.              — Давай, переодевайся, — Наташа махнула рукой в сторону подсобки. — А то тут без тебя одни лентяи. Я вчера за кассой три часа стояла, пока Светка с покупателями трепалась. Расскажешь потом, как Артёмка твой, вырос небось?              — Вырос, — Елена чуть улыбнулась, вспомнив его серьёзный взгляд, такой взрослый в последнее время, и тепло его присутствия, молчаливое, но живое. — Скоро выше меня будет.              — Ну всё, мужик в доме, — засмеялась Света, хлопнув коробку на прилавок. — Ты, главное, выкарабкивайся, Лен. А мы тебя в обиду не дадим.              Елена кивнула, чувствуя, как их шумная забота выдергивает её из мёртвой тишины. Она прошла за кассу, заняв своё место, и впервые за месяц ощутила, что жизнь ещё может наладиться. Но тревога за Артёма не отпускала. Утренний всплеск — его дрожащие руки, удар по стене — крутился в голове весь день, смешиваясь с его отстранённостью последних недель. Она надеялась, что работа отвлечёт её, но мысли о сыне, её опоре, только усиливались.              Сегодня в школе Артём был ещё более отстранённый, чем раньше, сгорбившись над партой. Тёмные волосы падали на лоб, скрывая взгляд. Ещё подросток, он был чуть ниже матери — высокой женщины, чья фигура выделялась среди других мам в их классе. В его худощавом теле проступали резкие черты взросления. Симпатичный парень. Это замечали даже девчонки, шушукаясь о его высоких скулах, длинных ресницах и мягкой линии подбородка, придававших ему почти женственную нежность, хотя твёрдость взгляда выдавала мужественность, необычную для его возраста — смесь, делавшая его притягательным даже в угрюмой отрешённости. Мысли его были далеко — в голове метались обрывки видений. Гормоны, похоть, стыд — всё смешалось в тугой ком, который он не мог распутать. Он думал о матери, и эти мысли, как он считал, были грязными, потому что погружались в воспоминания о её изящном теле и её запахе. Они вспыхивали непрошено, разрывая его разум, и он ненавидел себя за это. Раздражение росло всё сильнее, выплёскиваясь наружу резкими словами.              На перемене он стоял у подоконника, подальше от всех. Димка, как всегда, подошёл, хлопнув его по спине.              — Ну ты чего, Тём? Опять как зомби ходишь, — начал он, жуя булку из столовой. — Всё из-за отца своего?              — Отвали, — огрызнулся Артём, не поворачивая головы. Голос резанул, как нож, и Димка удивлённо вскинул брови.              — Ого, ты чего такой злой? Я ж просто спросил. Мамка твоя как, держится хоть?              — Нормально, — процедил он сквозь зубы, сжимая кулаки, стыд и злость хлынули к лицу. Отец всё разрушил, её сломал, а теперь он сам… Он хотел крикнуть, выплеснуть всё, что разрывало его изнутри, но только стиснул челюсть сильнее. — Просто не лезь, Дим, я не в настроении.              — Да ладно, как скажешь, — Димка пожал плечами и отошёл, бросив напоследок: — Ты реально странный стал, знаешь? Раньше хоть шутил иногда.              Артём промолчал. Он смотрел в окно, на серое небо, но видел только её — её глаза, её руки. В штанах опять возникло напряжение, оттягивавшее ткань брюк, и он, тихо выругавшись, вернулся в класс.       лена закончила смену позже обычного — покупатели задерживались до закрытия, и Наташа уговорила её остаться, чтобы разобрать партию консервов. Всё это время её мысли цеплялись за сына. Что же с ним случилось? Его взгляд, ускользавший от неё, не давал покоя. Но сильнее всего терзал тот утренний момент — его дрожащие пальцы, удар по стене, вспышка злости, такая нехарактерная для него. Стоя за кассой, пробивая товары, она вспоминала две недели: как он сидел с ней после школы на диване, их разговоры, их совместные посиделки за просмотром кино. Утром что-то изменилось, и она чувствовала вину. Тогда, среди шума магазина, она решила: вечером нужно поговорить с ним, просто как мать с сыном. Утренний всплеск был необычным — она должна понять, что творится за стеной, которую он возвёл. Она не хотела его терять — не теперь, когда он стал её якорем в этом холодном мире.              Домой она вернулась, когда вечер сжимал мир в серых тисках. Мокрый снег хрустел под ногами, а в подъезде пахло сигаретами и сыростью. Открыв дверь, она услышала щелчки клавиш и приглушённый шум динамиков. Артём сидел в гостиной за компьютерным столом, уткнувшись в экран. Диван, где он спал, был разложен, телевизор молчал, его плечи напряжены, волосы падали на лоб, глаза, освещённые монитором, казались далёкими. Елена сняла куртку, повесила её на крючок и тихо подошла, чувствуя, как сердце бьётся быстрее от волнения — его запах, такой родной, напоминал о том вечере, когда он был её утешением.              — Тёмочка, — позвала она мягко, остановившись за его спиной. Он не обернулся, только пальцы замерли над клавиатурой. Она шагнула ближе и, набравшись смелости, положила руку ему на плечо, чуть сжав, ощутив тепло его кожи сквозь ткань, словно пытаясь вернуть их прежнюю близость. — Давай поговорим, сынок. Я весь день думаю о тебе… с утра что-то не так, я видела.              — Ма, не сейчас, — перебил он, голос низкий и резкий, почти чужой. Он дёрнул плечом, сбрасывая её руку, и Елена замерла, ощутив, как в груди треснула тонкая нить. Его тон ударил её, но она попробовала снова.              — Я просто хочу знать, что с тобой случилось, почему ты злился утром, — сказала она тише, скрывая дрожь в голосе. — Ты какой-то другой стал. Я волнуюсь, Артём. Ты же знаешь, что можешь мне всё рассказать.              Он молчал, но она видела, как его челюсть напряглась, как пальцы сжали мышку сильнее, чем нужно. В голове Артёма бушевал хаос. Её голос, мягкий и заботливый, и тепло её руки, снова коснувшейся его плеча, как в те вечера, когда она клала голову ему на плечо, пробудили то мучительное влечение, что терзало его по ночам. Эти недели её невольной близости накопили в нём жар, готовый вспыхнуть, и он ненавидел себя за это всё больше. Он не мог заглушить эти мысли, не мог вынести её рядом — не сейчас, когда каждая её попытка сблизиться разрывала его на части.              — Да что ты пристала?! — выкрикнул он, резко развернувшись. Глаза сверкнули злостью, но за ней мелькнула паника, почти мольба. — Я сказал, не сейчас! Оставь меня в покое, а?              Елена отшатнулась, рука повисла в воздухе, лицо побледнело. Она открыла рот, но слова застряли — его крик, неожиданный и резкий, хлестнул её по щеке. В груди закололо, а следом навалилась вина, густая и липкая. Прошло чуть больше месяца с тех пор, как умер тот, кого она давно отпустила, но не смогла забыть, и этот месяц она провела в тоске и стыде, всё чаще заливая их вином, пока мир вокруг рушился. Только Артём, его тихое присутствие, его тепло вытащили её из той бездны, заставив бросить бутылку. А теперь она не могла до него достучаться, не могла помочь своему спасению. Артём отвернулся, уставившись в экран, грудь тяжело вздымалась, пальцы дрожали.              Тишина накрыла их, густая и вязкая, нарушаемая только гулом компьютера. Елена медленно отступила, глаза заблестели от слёз. Она прошла на кухню и замерла у стола, глядя на забытую бутылку вина в углу рядом с раковиной. Руки дрожали, одиночество сдавливало грудь. Слёзы покатились по щекам, и сломавшись, она схватила бутылку, отвинтила крышку и налила полный стакан. Терпкий вкус, ставший за последний месяц её горьким спутником, обжёг горло, разливаясь знакомым оцепенением. Она выпила ещё, пока ноги не подкосились, а мысли не помутнели. Шатаясь, она вышла в коридор и побрела к спальне, сжимая пустой стакан. Проходя мимо гостиной, она мельком увидела Артёма, всё ещё сидящего у компьютера, и в груди кольнуло — не то жалость, не то отчаяние.              Артём остался один в гостиной, и стыд и вина хлынули в него, мучили его. Он сжал кулаки, стукнув ими по столу так, что клавиатура подпрыгнула. «Дурак, какой же я дурак», — шептал он. Он не хотел кричать, не хотел видеть её растерянный взгляд, эти недели её близость, её прикосновения были ему так приятны и желанны. Услышав её шаги в коридоре, он поднял голову и, сглотнув ком в горле, тихо сказал: «Спокойной ночи, ма». Голос дрогнул, но в нём мелькнула тень сожаления. Елена замерла, цепляясь за косяк, и сквозь пьяный туман ощутила лёгкое тепло — его слова, простые, на миг смягчили боль. Она кивнула, едва заметно, и пробормотала что-то невнятное, прежде чем скрыться в спальне. Дверь хлопнула, и наступила тишина, нарушаемая лишь слабым скрипом кровати, когда она рухнула на неё, погружаясь в тяжёлый, пьяный сон.              Теперь он сидел в темноте, глядя на экран, где персонаж замер в игре, и ощущал, как горечь жжёт его изнутри сильнее прежнего. Он выждал, прислушиваясь к тишине, пока не убедился, что она уснула, как в те первые недели после его смерти. Ночь углублялась, и с ней возвращалось знакомое напряжение — то, что он гнал весь день, но что теперь, в одиночестве, вспыхивало с новой силой…