Глава 2

      

Глава 2

Аннита

      Я таки добралась до дома своей подруги и с порога вывалила на нее шикарные новости. Дарья Бэйль была в восторге. Только оставалось еще предупредить о наших планах родителей самой Дарьи. Но не думаю, что в этом будет проблема. Они знают меня с детства, как и моих родителей. Они уважают меня и мою семью, поэтому всегда рады моей компании, а также без особых опасений отпускают Дару к нам. Но все же не на такой длительный срок. Дольше всего подруга оставалась у меня на два дня, не больше. Ну ничего, вдруг что побуду наедине с собой и книгами, благо у меня их нескончаемый список. Да и вообще — пора привыкать к самостоятельной жизни. Через год поступление и взрослая жизнь.       Мои размышления прерывает неудавшаяся стрелка на правом глазу подруги. Резко вздохнув, она швырнула свой телефон на кровать, напугав меня резким движением, отчего я в свою очередь рефлекторно вздрогнула в процессе выведения кончика стрелки.       — Дарья Бэйль! Будешь дергаться — сама стрелки рисуй. — Возмущаюсь я, одновременно пытаясь убрать лишнюю подводку ватной палочкой смоченной в мицелярке.       — Ой, прости. — произносит Дара и снова тяжело вздыхает.       — Да что такое? — отстраняюсь немного и заглядываю в ее светло—карие наполненные слезами глаза. У меня щемит сердце, от того, что я вижу ее отчаянную попытку сдержать слезы.       — Миха… — произносит она еле—слышно, и услышанное совершенно меня не удивляет.       Боже, как же я ненавижу эти моменты, когда моим близким больно. Да еще было бы из—за кого. Миха. Один дебил, не побоюсь этого слова, недостойный субъект мужского пола названий парнем моей горячо любимой подруги. И нет, моя неприязнь к нему далеко не на пустом месте.       Вначале он был довольно милым. Они познакомились на набережной, одним весенним вечером. Дара возвращалась домой от меня, болтая со мной по телефону, как вдруг начался проливной ливень. Для нашего морского климата с перманентно повышенной влажностью это вполне привычное дело, но не носить же с собой каждый день зонт, ей богу. До ее дома еще минут десять, а дождь только усиливался. Она решила переждать под навесом ближайшей кофейни. Времени было начало двенадцатого, дома нужно было быть уже как четверть часа назад. Родители наверняка переживали, параллельно думая какое наказание придумать непослушной дочери, если она не окажется дома сию секунду. Ливень явно не собирался прекращаться в ближайшее время, и Дара уже было приняла решение бежать домой так. Ну, подумаешь, промокнет — это лучше, чем сидеть потом неделю без интернета по ночам.       Но в тот самый момент из кофейни вышел парень, закрыл дверь на ключ и принялся опускать рольставни, установленные для защиты помещения от взлома, вандализма и погодных условий. Дара стояла чуть поодаль, облокотившись о стекло кофейни, наблюдая за парнем и слушая мое щебетание в трубке, поэтому не успела среагировать, когда ролет опустился прямиком ей на голову. Она вскрикнула от неожиданности, а парень, наконец заметивший стоящую под козырьком перепуганную девушку, подбежал к ней и принялся осматривать ее ушибленную голову. С головой все было в порядке, даже синяк или шишка не проявились после, но парень был очень смущен своей невнимательностью и чувствовал себя виноватым. Дара пыталась убедить его, что с ней все в норме и это не его вина, что он вряд ли смог бы разглядеть ее в темноте. Но он продолжал неловко извиняться и вскоре, спросив почему она вообще стоит здесь так поздно одна и получив в ответ ее красноречивый взгляд на лужи по которым тарабанили большие дождевые капли, предложил провести ее домой под своим зонтом. Все это время я была на связи и слышала каждое слово. Получив положительное угу на мой вопрос выглядит ли он адекватным человеком и отрицательное — на следующий вопрос о том не пугает ли он ее, я посоветовала согласиться на его предложение, после чего подруга снова издала тихий звук согласия и отключилась.       По ее словам, это была самая романтичная и приятная прогулка с представителем противоположного пола в ее жизни, впечатления от которой не испортили даже промокшие насквозь кроссовки. По пути домой они разговорились и обменялись никами в телеграмме. Так она и влюбилась. А меня приятно впечатлило такое проявление галантности и заботы по отношению к моей подруге, поэтому я только поддержала ее желание с ним чатиться и была несказанно рада вместе с ней, когда он предложил угостить ее кофе или чаем в той самой кофейне, где он работает. А после отправиться на прогулку по набережной, но уже при ясной погоде. Все было настолько мило и канонично относительно всех книг, которые я прочла, что мы с Дарой на полном серьезе считали ее отношения с этим милым пареньком—баристой примером первой любви. Идиллия или период так называемых розовых очков длился пару месяцев, пока этот кадр не начал подкатывать свои бубенцы ко мне. Вот я афигела в тот момент, когда в привычной манере зашла в кофейню «Le Phare» после уроков, подошла к нашему с Дарой любимому столику и, не успев сесть, угодила прямиком в объятия подошедшего поздороваться Михаила.       Далеко не дружеские, хочу обозначить, какие были ранее, до того момента, объятия. Он буквально прильнул ко мне всем своим телом, что я неизбежно ощутила упирающийся в верхнюю часть моего бедра его интимный орган. Хорошо хоть, что успела немного повернуться к нему лицом, а не осталась стоять к нему задом, ведь тогда эта его интересная часть тела упиралась бы в тот самый зад. Мой, мать его, зад. От неловкости и неуместности ситуации я залилась румянцем, что поняла по отвратительному приливу жара к лицу и шеи. Это можно было бы списать на обыкновенную случайность, если бы объятия не затянулись на целые десять секунд, бесконечные десять секунд, и если бы не его еле—уловимые поглаживания по моей спине одной рукой и погружение пальцев в мои волосы на макушке второй. Вот тогда я окончательно оторопела, но поняла, что мне все же не кажется и что это немедленно нужно заканчивать. Резко отстранившись и невнятно промямлив: «привет, Мих». Я все же села за столик и тупо уставилась в табличку с сезонным меню.       Дарьи рядом не было, потому что она сама попросила меня зайти первой и отвлечь ее парня, пока она прошмыгнет в подсобку и переоденется в униформу данного заведения, дабы заступить на свою первую рабочую смену. за неделю до того дня она договорилась с менеджером кофейни о работе на пол ставки. Дара думала, что это будет просто идеальным сюрпризом для Михи, ведь так они смогут видеться с ним чаще. Я полностью разделяла ее мнение, но в тот момент во мне начали зарождаться сомнения. Мой друг, коем являлся этот нагло ухмыляющийся парень ранее, все продолжал смотреть на меня своими бездонными голубыми глазами, присаживаясь напротив и с нескрываемой иронией спрашивая, готова ли я сделать заказ. Тут же ответила, что мне как обычно и покраснев еще сильнее, но далеко не от смущения, а от злости и резкого осознания всей мерзости происходящего. Но он, кажется, чувствовал себя крайне уверенно, перечисляя составляющие моего обычного заказа: чай эрл—грей, круассан с шоколадно—вишневой начинкой и побольше шоколада с вишней, поменьше незаполненных начинкой теста, в конце лучезарно улыбаясь и добавляя: «все верно, милашка?». Я тупо захлебнулась своим негодованием в виде медленного вдоха во все легкие и на выдохе сухо ответила: «да». Мне тогда хотелось просто сквозь землю провалиться, пока он наконец не ушел готовить мой заказ. В тот день я больше с ним не разговаривала, только выпила чай, не притронувшись к круассану — кусок в горло не лез — и убежала домой, сославшись на то, что плохо себя чувствую.       После этой нелепости в «Le Phare» было еще пару попыток «ухаживаний» за мной, я бы даже сказала активного напористого такого проявления не дружеского интереса к моей персоне от Мудаила (отныне в своей голове я называла его исключительно так). Во—первых, он начал написывать мне в телеграмме по ночам, утверждая, что ему безумно приятно общение со мной, что он так и хочет излить мне душу, ведь я его единственная близкая и настоящая подруга. На мои вопросы, почему он не изливает душу своей девушке и по совместительству МОЕЙ единственной близкой подруге, акцентируя на том, что я очень дорожу нашей с ней дружбой и ни за что не променяю ее на сомнительные связи, он знаете, что? Он на меня обиделся! Вот серьезно, этот мудила перекрутил мои слова так, будто я обесцениваю нашу с ним дружбу, его искренние эмоции и чувства. Во—вторых, он все больше и больше проявлял ко мне телесный контакт при встречах, которые я как могла сводила на нет, отказываясь гулять с ними втроем, но, к сожалению, так и не исключив их полностью. Реакции Дары на это не было, и я действительно подумывала что все слишком преувеличиваю и вижу то, чего нет. Тогда я не знала, как правильно реагировать, ведь думала, а что, если мои подозрения в его двусмысленных намеках и действиях всего лишь надуманны моим воображением. Это сейчас я уже знаю, что была—таки права, и то, что он демонстрировал в переписке и в жизни не что иное, как манипуляции и газлайтинг. А подтвердилось это в день, когда мне нужно было дотащить большую коробку с книгами, красками и прочими художественными материалами от магазина до дома, а попросить о помощи кроме как своего на тот момент еще друга не было.       Он без проблем помог мне, и подходя к лифту я уже хотела прощаться, но Мудаил напросился ко мне в гости, безоговорочно заявив, что настоящий друг обязан помочь поднять такую большую и тяжелую ношу ко мне домой, а лучше прямиком в мою комнату, чтобы мне было комфортно прям там ее разбирать. Немного помявшись у входа в лифт, я согласилась, ведь что тут такого, он часто бывал у меня в гостях вместе с Дарой и ничего криминального произойти не должно, если он в сотый раз пересечет порог моего дома, к тому же Дара сама настояла, чтобы помог мне именно он. Мол, а на что еще сдался парень и друг — безукоризненно заявила она.       Занеся мой груз в комнату, мы отправились на кухню, где я приготовила ему кофе в знак благодарности и предложила десерт. Он медленно кивнул, как я поняла, соглашаясь на сладкое к кофе. Улыбнувшись, я поставила стакан с капучино на барную стойку и направилась к холодильнику. В момент, когда я обходила его, чтобы взять эклеры в холодильнике, он схватил меня и развернул к себе лицом. Все произошло настолько быстро, что даже зная заранее, я не смогла бы увернуться. Он также резко, как впечатал меня поясницей в барную стойку, наклонился к моим губам и поцеловал. Мои глаза округлились от шока, а рот открылся, чтобы возразить. Но он умело воспользовался моим недоумением и ворвался своим гадким языком мне в рот. Спустя непростительно долгое мгновение оцепенение наконец прошло, и я попыталась отстраниться, но лишь еще сильнее вжалась поясницей в ребро столешницы.       Мной овладела паника, я попыталась оттолкнуть его руками, но он схватил их обе одной рукой, а другой обхватил мою голову и углубил мерзкий поцелуй, на который я так и не ответила. В моем рту просто наглейшим образом блуждал чужой язык и, казалось, не собирался прекращать сие надругательство над моим личным пространством. Уровень моей злости зашкаливал, и я со всей силы ударила его ногой в пах, одновременно прикусывая язык этого придурка.       — Вот так тебе! Будешь знать, мразь, как руки распускать, сукин ты сын! — Закричала тогда я, а злость накрыла с новой силой, когда я увидела его скрученного пополам и смеющегося.       — Смеешься?! Серьезно?! Тебе, блять, смешно?! — В тот момент я готова была испепелить его взглядом.       Мне было так мерзко и обидно. Так противно. Это же человек, в которого влюблена моя подруга, человек, который предал ее самым гнусным образом! Боже, я настолько была зла, что даже не думала о том, что он какой—никакой мужчина и сильнее меня. Если захотел бы меня обидеть — я не смогла бы себя защитить.       — Выметайся. Из. Моего. Дома. «Сейчас же», — четко чеканя каждое слово произнесла я, наблюдая за тем, как этот сукин сын выпрямился, меняясь в лице.        Он больше не смеялся и даже не улыбался, а стискивал челюсть с такой силой, что на щеках виднелись желваки. Он медленно повернулся в сторону выхода и быстро удалился прочь — на сей раз направление было выбрано правильно.       Меня пробирала мелкая дрожь, а во рту ощущался металлический привкус. «Я что укусила его до крови?» — пронеслось тогда у меня в голове. Помню, как меня накрыла волна вязкого панического страха, что остановилась в районе солнечного сплетения. Помню так же, как начала ощущать тяжесть и наступившее осознание того, что больше не могу вздохнуть. Там — в груди между легкими, рядом с сердцем — поселилось что-то каменное и одновременно пылающее огнем, что-то не позволяющее мне дышать. В висках стучал пульс, слышала, как он не переставал ускоряться, набирая скорость все сильнее. Я не знала, что делать. В голове возникали нелепые мысли:       «Сколько часов человек способен не дышать? Нисколько, нетренированный человек задохнется уже через минуту — две. А можно ли задохнуться не от того, что захлебнулся, а от того, что ты просто не можешь сделать этот проклятый вдох? Я сама себя убью? Это будет считаться несчастным случаем или все же суицидом? Где я? Я еще жива или уже нет?».       Меня трясло настолько сильно, что в глазах потемнело, ноги перестали слушаться, колени подогнулись, и я осела на пол. Помню, как дрожащими руками ощупывала плоскость перед собой, в попытках доказать себе, что тьма перед глазами не настоящая и что она не поглотит меня.       «Кажется, это паническая атака», — пронеслась тогда единственная адекватная мысль.       Нужно было успокоиться. Главное было успокоится. Пытаюсь привести мысли в порядок я вспомнила, что во рту кровь. Это было ошибкой. Ведь меня накрыла новая волна еще более сильного жара. Помню, как пот стекал по спине, рукам и щекам вместе со слезами. Руки тоже перестали держать, и я окончательно упала на пол. Я понимала, что еще немного и отключусь. Мне было безумно страшно.       «Спи мой свет…», — возникли в моей голове первые слова маминой колыбельной.       «Луна устала…», — колыбельной, которую мама пела мне каждую ночь перед сном в детстве.       «В облаках дрожит звезда…прямо как и я… сейчас, — донимали идиотские мысли, — нет, сконцентрируйся на тексте», — я просила себя собраться и продолжить вспоминать слова колыбельной, что успокаивала меня каждый раз, когда мама напевала ее в моменты моей слабости, злости, эмоционального напряжения после ночных кошмаров или необъяснимого страха.       «Тьма на крыльях ночь послала, дабы усмирить тебя» — начала мыслить более связно и это подарило мне надежду.       «Засыпай, затихай, пусть сила твоя отдыхает. Сквозь туман забытия магия тихо растает» — продолжала я и сделала отчаянный вдох.       «Вспыхнет искра — я закрою, печатью тайны закупорю. Сила в сердце пусть заснёт, время сном её сплетёт» — в глазах начало просветляться и появляться очертания кухонной мебели.       «Засыпай, затихай, пусть сила твоя отдыхает. Сквозь туман забытия магия тихо растает».       Окончательно убедившись, что могу шевелиться, вскочила на ноги и наклонилась к мойке, чтобы выплюнуть отвратительного металлического вкуса жидкость, отчаянно отгоняя от себя мысль, что это кровь. Но осознание того, что тогда произошло, накрыло с головой и вывернуло всю меня наизнанку — именно так я себя чувствовала, неистово опорожняя свой желудок.       С того дня прошло уже чуть больше трех недель. Он извинился. Как в сообщениях, которые я прочла не открывая, так и лично, подкараулив меня однажды у школы. Я не простила — не мне прощать. И не мне, на самом деле, судить. Я лишь доступно объяснила, что знать его не желаю и больше, чтоб ко мне и близко не подходил после всего того ада, что он заставил меня пережить в тот день. Не знаю дошло ли, но больше он ко мне не лез. С подругой я поговорила сразу же, как пришла в себя. Я не собиралась умалчивать о том бедламе, что устроил этот мудак. Честно говоря, я ожидала лишь одной реакции — она пошлет его к чертям подальше. Но она меня удивила, я бы даже сказала поразила.       Моя лучшая подруга мне не поверила! Таки да, но потом, видимо, все же осознав в полной мере, что именно я ей говорю, разрыдалась и отключилась. Вот такой трындец. Несколько часов невыносимого ожидания, а также тотального игнора с ее стороны, и Дара наконец мне перезвонила. Мы спокойно поговорили по душам, обсудили, что его поступок не оправдать ничем, даже если бы я сама на него накинулась с поцелуями. Перед тем, как закончить разговор, она пообещала, что заблокирует его везде и уволиться с работы.       Но вскоре я поняла, что они продолжают общаться, а с работы она не ушла, потому что ей понравилось иметь свои кровно заработанные деньги и отказываться от них она не готова. А Михутку-хуютку своего она любит и простила, ведь он объяснил ей, что это был всего-то один проступок, за совершение которого он безумно сожалеет. Утверждал, что очень страдает, так как запутался в своих чувствах. Что понял, будто перепутал чувство дружеской любви ко мне с влюбленностью, а тот поцелуй окончательно его подкосил, ведь таким поступком он лишился двух самых дорогих ему людей, но потерять ее — свою любимую, он не может, поэтому готов на все, чтобы вернуть ее. На секунду я даже поверила и мне даже стало его жаль, но тут же вспомнила его ухмылку, смех, а после его ненавидящий взгляд исподлобья.       «Фу» — это все, что я ответила, услышав этот лютый сюр, что поведала мне моя горячо любимая Дарочка. Ну, кто я такая, чтобы ей запрещать что-либо? Как смогла, я ее поддержала, но понять не получилось. С работой то еще ладно, но с Мудаилом точно нет — не понимаю.       Вернувшись в реальность, я все еще вижу отчаянно борющуюся со слезами, что вот-вот норовят выкатиться из глаз, мою любимую наивную девочку. Боль в груди никуда не делась, а лишь усилилась, но я понимаю, что ей гораздо хуже. Поэтому беру себя в руки и говорю.       — Так. Без разницы, что там он тебе написал либо не написал. Сейчас мы собираемся на последний звонок с 10 класса. А это значит, что сегодня крайний день десятигодичной каторги и мы выходим на финишную прямую длинною в оставшийся один коротенький, но такой, черт побери, важный год. А дальше — долгожданная свобода. И ты, конечно, можешь поплакать мне в рубашку, но тогда, во-первых, мы потеряем драгоценные минуты, которые нужны для того, чтобы нарисовать тебе лучшие стрелки в твоей жизни. Во-вторых, мы опоздаем на линейку, что конечно и так неизбежно, учитывая который сейчас час, но все же стоит поторопиться, чтобы хотя бы услышать, как в очередной раз наша классная будет орать на нас за опоздание и неподобающий вид. Староста поддакивать и извиваться перед Сельвинской словно змея, либо же просто словно у нее в одном месте торчит вибратор, а кто-то другой управляет им дистанционно, переключая то одну, то другую скорости. Одно из двух. При чем, как мы знаем, что первый, что второй вариант подходят. И это я сейчас имею в виду Лизу — старосту.       — Хахахахахахахха, — заливается смехом Дара и пару слезинок таки срываются с ее зажмуренных глаз. Но это куда лучше, чем истерика, которая могла вот-вот начаться.       — А что в-третьих? — немного успокоившись, с искренним любопытством интересуется она.       — А, в-третьих, ты бы помяла мою рубашку, а сама опухла бы от слез и смазала бы весь макияж. Мы бы не успели накрасить тебя заново и пошли бы так. В итоге на нас бы обрушилось все тоже, что я перечислила ранее, но с удвоенной силой. И скоростью. — поясняю я, придавая нужный эмоциональный окрас последней реплике вскидыванием бровей и лукавой ухмылкой.       Мы вместе смеемся, продолжаем шутить, развивая тему старосты и ее любви к выпрыгиванию из штанов, а порой и из трусов, но уже через пару минут я взываю к смирению. Наконец—то—таки заканчиваю рисовать стрелку на этом бедном правом глазу. Проверяю насколько они похожи с левой. Подправляю кончик.       — Идеально! — заключаю я и собираю раскиданную косметику на подоконнике, который мы используем, как стол, диван, а покой и как кровать. Встаю с этого самого универсального подоконника и подталкиваю, красующуюся перед зеркалом, подругу к выходу.