Глава 3

      

Глава 3

Аннита

      К лицею именуемому «Морлэнд Хилл» подходим, на удивление, почти что вовремя. Построение на заднем дворе идет полным ходом, но торжественная часть еще не началась. Заметив пару чересчур знакомых лиц одноклассников, направляемся к ним. Встали чуть поодаль скопившейся группки десятиклассников, чтобы держаться рядом, но не привлекать особого внимания к своим персонам. Отношения у меня с ребятами не слишком уж радушные. Из-за одной нелепой ситуации в прошлом году я подверглась насмешкам и перешептываниям за своей спиной, что окончательно развеяло миф о сплоченности нашего школьного коллектива и адекватной реакции сверстников на нечем необоснованные сплетни, переросшие в целые слухи о моей якобы связи со взрослыми мужчинами. Слухи, кстати, пустила наша неповторимая Элизабет Ва́льди — староста класса и самая мерзопакостная личность. А всему виной глупая ревность и банальное недопонимание.       Прошлым летом, когда Дара уезжала к родственникам в Альпы, я осталась одна и закрылась от всего мира, погрязнув в пучину самобичевания и безостановочного поглощения всевозможных сериалов. Родители безуспешно пытались вразумить свою дочь, настоятельно рекомендуя больше времени проводить на воздухе и чаще общаться со сверстниками. Но убедившись в отсутствии с моей стороны какой-либо реакции, а также положительной динамики в сторону моей социализации, принялись ультимативно заставлять выходить на прогулки. Устраивали семейные вылазки на пляж и пикники в парке по выходным. Даже грозились купить мне собаку, о которой я слезно умоляла все детство. Все это делалось с целью вывести меня хоть на минимально положительные эмоции. Как вы успели догадаться, их попытки не увенчались успехом, и тогда мама насильно потащила меня к неизменному семейному психологу.       Ничего нового я не узнала о своем хроническом тревожно-депрессивном расстройстве. Разве что то, что врач доволен тем, как я до этого хорошо справлялась, а моя реакция на отъезд подруги целиком обоснована моим анамнезом и является абсолютно нормальной. Я с детства привыкла к постоянному чувству тревоги, подавленности, тоски и ощущению «пустоты» в душе. Примерно лет с четырнадцать научилась маскировать, а вскоре и подавлять симптомы. Нашла способы сосуществования с серой стороной своего сознания и даже ощутила облегчение, открыв для себя мир чтения и творчества. Но после отъезда Дары — я почувствовала себя так одиноко, что поддалась негативным эмоциям и ушла в саморазрушение, изолировавшись от всего и всех.       Поход к психологу меня немного взбодрил. После разговора с мистером Вересом я, помимо полной апатии, начала ощущать стыд за свою слабость, а в следствии чего иррациональное чувство вины перед человеком, который меня похвалил. В полной мере осознавая глупость этих чувств, все же ухватилась за них, как за соломинку, которая вскоре стала трамплином к спасению из всепоглощающего болота потаенной части моего сознания.       Однажды за ужином я, дабы отвлечь внимание от моего скудного аппетита и безучастного вида, ляпнула, что не вижу смысла стремиться к чему-либо в этой жизни, если в итоге нам уготована смерть. Хватило лишь секундного взгляда, обращенного на лица моих родителей, чтобы осознать степень моей оплошности. Отныне мама начала всюду таскать меня с собой, а я и не противилась, ведь сама хотела вернуть себя адекватную. Вдруг и в правду открою в себе непреодолимое желание жить эту жизнь, наблюдая за тем, как самоотверженно женщина, подарившая мне жизнь, отдается работе. Идея была многообещающей, но с треском провалилась.       Учитывая, что моя мама, Лилия Ринальди — ведущий специалист—генетик клинической лаборатории отделения молекулярных генетических исследований в «Национальном центре передовой медицины и диагностики» — присутствовать при ее рабочих процессах мне запрещено. Поэтому мене было приказано сидеть в приемном отделении на первом этаже клиники и наблюдать за людьми. За время маминой смены я успела зарисовать в своем скетчбуке чуть-ли ни каждого посетителя, что привлекал мое внимание, в этом помещении, в буфете и даже в отделении ультразвуковой диагностики, куда я случайно забрела. На следующий день я чинно сидела на уже ставшем родным кресле в приемной и читала книгу. В тот день я забыла пообедать. поэтому по пути домой меня сильно укачало в машине. Тогда мама вынесла вердикт, что без разницы, где я гроблю свое здоровье, дома в своей комнате или в клинике. Расслабившись, я решила, что мамочка наконец сжалится надо смой и больше не будет брать с собой на работу, но нет.       На следующий день она снова потащила меня в клинику. А еще большим сюрпризом стало ее решение приставить ко мне какого—то студента—практиканта, дабы тот провел мне экскурсию по всем отделениям данного учреждения и следил, чтобы я вовремя ходила в туалет, хорошо кушала в столовой и развлекал медицинскими байками. Бедный парень. У него и так наверняка куча работы и других забот в жизни, а тут его еще припахивают быть гидом—надзирателем для глупой малолетней девчонки в пубертате.       От переполняющих меня чувств стыда и неловкости я почти не слушала приставленного ко мне паренька, что без особого энтузиазма перечислял названия процедур, которые проводят в отделении реабилитации, где мы находись в тот момент. А зайдя в кабинет, на двери которого заметила плакат призывающий стать донором крови, я и вовсе перестала что-либо слышать. Приторный запах антисептика вперемешку с чем—то мне ранее незнакомым резко ударил в нос и сознание помутилось.       В общем, сначала я упала в обморок, а после меня и вовсе стошнило на этого беднягу, пытающегося привести в чувства перенервничавшего подростка. Так я познакомилась с Денисом. Человеком, который очень быстро смог вывести меня из депрессии, стать хорошим другом, а вскоре и причиной моих бед в школе.       Не знаю, как так вышло, но с этим парнем, перед которым мне до сих пор стыдно за то, что произошло в день нашего знакомства, мы подружились буквально в тот же вечер. После инцидента в больнице мама отправила нас двоих домой, попросив его побыть со мной, пока она не освободиться, ведь у меня помимо прочего поднялась высокая температура. Мне было настолько плохо, как физически, так и морально, что я и не думала возражать.       Дэн оказался 20-ти летним веселым, общительным и очень умным парнем — будущий врач как ни как. Он оказал мне максимальную поддержку, а когда я уснула, взял лежащую рядом с кроватью книгу и погрузился в чтение. Проснувшись и обнаружив новоиспеченного книголюба в моем любимом кресле-качеле-гамаке, читающего «В ореоле тьмы» Даны Делон, я приятно удивилась. Он поразил меня еще больше, когда сказал, что ему понравилась завязка, и попросил одолжить книгу. С того момента я поняла, что нам определенно будет о чем поговорить и, расплываясь в самой искренней улыбке за все то время, согласилась одолжить книгу, если он пообещает ее вернуть и отпишется после прочтения, чтобы обсудить со мной сие творение.       Дружба стала неизбежной, когда в следующие выходные мои родители пригласили его на шашлыки в компании друзей—коллег и меня. Можно подумать, что это зарождение будущей влюбленности, но нет. Мы оба не испытывали друг к другу совершенно ничего, кроме дружеского интереса. С ним я всегда чувствовала себя комфортно. Наше общение можно было бы скорее назвать братским. Он помог мне в трудный период, познакомил со своими друзьями, показал, что проводить время можно не только с одной единственной подругой, а общение с разными людьми тоже своего рода терапия. Денис придал мне уверенности в себе, гордо называя своей подругой перед друзьями. Я поняла, что реальная жизнь не так плоха, как мне казалось раньше.       Мама не могла нарадоваться моему преображению и чуть—ли не боготворила моего нового друга. Папа в свою очередь не особо разделял маминого восторга. Он, как самый настоящий отец, акцентировал внимание на огромной, по его мнению, разнице в возрасте между мной и Дэном, говоря, что 20—летний студент не будет просто общаться с девочкой и в какой—то момент захочет большего. На мои попытки убедить его в том, что нас с Денисом связывают лишь дружеские отношения, а на утверждения мамы, что Денис порядочный парень, который воспитывался прекрасными родителями, по совместительству ее друзьями, папа только закатывал глаза и говорил: «ну да, все они «порядочные», а потом разбивают девичьи сердца и бросают их, придумывая миллион причин, почему они не могут быть вместе и вешают лапшу на уши о том, что не хотят причинять боль».       У меня глаза на лоб полезли, когда я впервые это услышала. Да еще от кого. От моего папы. Я и подумать не могла, что он такой чуткий и внимательный. Переубеждать уверенного в своей правоте мужчину — гиблое дело, но мы пытались. Казалось, он даже начинал принимать наши с мамой слова в серьез, но все равно каждый раз напрягался, когда Дэн приходил в гости, и заставлял держать дверь моей комнаты открытой. Меня одновременно это и злило, и умиляло. С одной стороны раздражало, что отец мне не верит, а с другой — он так искренне за меня беспокоился, отчего мне становилось теплее на сердце. Ведь это ни что иное, как проявление отцовской любви и заботы.       Но вернемся к Элизе. В августе того же лета — лета перемен — мы с Дарой, которая тогда уже вернулась домой, начали больше общаться с одноклассниками и собираться компанией. Одной из девочек в этой компании, была Элизабет Вальди, с которой мы вроде как сдружились. Иногда гуляли с ней и с Дарой втроем. Иногда вдвоем. Она показалась мне приятной, и я охотно делилась с ней личными историями. Узнав, что у меня есть такой взрослый друг, она уболтала меня позвать его с нами прогуляться. Денис неохотно согласился только после того, как я буквально стала его умолять, и встретился с нами вечером после смены в клинике. Меня терзало чувство вины за то, что вынудила уставшего после рабочего дня парня жертвовать спокойным вечерним отдыхом в пользу прогулки с двумя девчонками, одна из которых ну явно перестаралась с макияжем, а с длиной юбчонки особенно погорячилась (у нее буквально виднелось нижнее белье при минимальном наклоне).       Это была отвратительнейшая прогулка в моей жизни. Лиза говорила без умолку обо всем на свете, что в какой—то момент у меня начала болеть голова. Я становилась все более раздражительной, а она продолжала щебетать и при любой возможности пыталась повиснуть на моем бедном друге. Казалось, Дениса совершенно не волнует поведение моей подруги, а я молча ждала, когда уже и до нее дойдет, что ее поведение, мягко говоря, неподобающее для такой красивой милой девушки. Но в момент, когда Лизочка начала рассказывать максимально неуместную информацию о том, какие вибраторы она успела протестировать, я поперхнулась собственной слюной и, выпучив глаза, уставилась на нее пораженным взглядом.       Денис максимально мягко попытался разрядить обстановку шуткой о том, что он безумно благодарен за такой детальный экскурс по продуктам интимного характера и обязательно запишет парочку моментов для своей девушки. Я, правда, пыталась унять свое все больше растущее негодование и предложить какие-то другие темы для обсуждения, но после следующей реплики сдержаться не смогла.       — Но ты сам вряд ли разберешься во всех этих женских приблудах, нужно чтобы тебе кто-то сначала показал на практике, — неестественно глухим голосом заявила она, в конце почти переходя на шепот.       — Уверена, он разберется. Уж точно не тебе его учить! — жестко ответила я, наблюдая за изменениями в ее позе и взгляде.       Денис тем временем, не сдержавшись и давясь смехом, сказал:       — Только не деритесь, девчонки, ладно?       Вот тогда я, оторопев, уставилась на него, а он начал смеяться еще сильнее, схватившись за живот одной рукой, а другой ласково поглаживая меня по плечу, и добавил сквозь смех:       — Прости.       Я разозлилась еще сильнее от не понимания, а моя голова грозилась вот-вот расколоться надвое. Тем временем Элизабет, молча развернувшись, убежала прочь. И я, выдохнув с облегчением, предложила Дэну поступить ее примеру — пойти по домам и никогда больше не вспоминать этот цирк.       С того дня Лиза не общалась со мной. А в начале сентября после урока физкультуры я узнала от одной одноклассницы, с которой поддерживаю приятельские отношения, что Лизочка наговорила обо мне столько всякой нелепицы, что на уши не натянешь. Но большая часть класса без проблем натянула, да еще приукрасила. С того момента моя личная жизнь обросла мерзкими легендами, а мы с Элизабет из подруг стали врагами.       Вернемся обратно в настоящее.       Шум настраиваемых колонок сменился до боли знакомой торжественной мелодией, и школьники начали занимать свои привычные за столько лет места в построении по периметру прямоугольной площадки. Через пару минут музыка обрывается, а на бетонную возвышенность именуемой сценой, вокруг которой расставили звуковую аппаратуру, поднимается директор школы и приветствует всех собравшихся.        — Что-то новенькое. Вначале ведь торжественная часть, а скучная и вечно одинаковая речь мистера Беккера в конце, — замечаю я тихонько Даре на ухо.        — Да, ты права. — соглашается подруга.        — Здравствуйте, дорогие ученики, уважаемые родители, преподаватели, коллеги. К сожалению, сегодняшний день омрачен трагическими событиями. С огромной скорбью я вынужден сообщить тяжёлую весть, — он на мгновение замолчал, будто собираясь с силами. — Сегодня мы скорбим по нашей молодой коллеге и талантливой преподавательнице. Мне тяжело говорить об этом, но этой ночью трагически погибла Виктория Сельвинская — классная руководительница прежнего 10-го класса.       В толпе слышны вздохи потрясения. У меня в душе все обрывается. Что значит почтить память, как это погибла? Пошатнувшись, хватаюсь за руку стоящей рядом подруги. Нас обеих потряхивает от шока и нарастающей тревоги или это просто меня настолько сильно трясет, что дрожь передается и ей. В голове всплывают воспоминания о наших уроках с классной, приятный голос учительницы, то, как мило она улыбалась, встречая своих учеников вне школы. Мои глаза наполняются слезами. Вспоминаю, как сегодня утром шутила о миссис Сельвинской, и становится гадко от самой себя. Пытаюсь дышать ровно, чтобы не издать лишнего звука. Это так ужасно. Дара, утешительно, сжимает мою ладонь двумя руками. Закрываю глаза и вижу лицо нашей классной руководительницы. Она ведь даже не успела стать матерью. Чувствую, как по щекам бегут горячие слезы и горько всхлипываю от осознания человеческой беспомощности перед лицом неизбежного.        — С вашего позволения, передаю слово представителю правоохранительных органов. — завершает свою самую короткую, на моей памяти, речь директор.        — Я подполковник полиции Вито́р За́льди, начальник городского уголовного розыска. С глубоким сожалением вынужден сообщить, что минувшей ночью произошло жестокое убийство 35-ти летней Викто́рии Сельви́нской, а также более двух суток назад пропала 16-ти летняя Элизабет Ва́льди.       Холодный равнодушный голос заставил раскрыть глаза, чтобы взглянуть в лицо человека, что столь монотонно зачитывает заранее подготовленную речь. Это вынуждает задуматься о том, сколько раз он говорил подобное за время своей службы. На какой раз, его голос перестал дрожать от схожих изречений, сколько понадобилось времени этому мужчине, чтобы научиться абстрагироваться, в какой момент смерть перестала его удивлять и сколько смертей ему доводилось видеть своими глазами перед тем, как окончательно разочароваться в людях. Или я придаю слишком большое значение отсутствию в нем каких—либо эмоций. И это не что иное, как проявление профессионализма.       Вдруг до меня доходит суть его слов и на секунду я забываю, как дышать. Вальди? Что с ней? Пропала? Она хотя бы жива? Как это? Как она могла пропасть? Сейчас наша вражда с Лизой ощущается все более нелепой и бессмысленной. Мне так больно, что я ни разу не подошла и не поговорила с ней нормально. Всего то нужно было объясниться друг с другом, возможно, мы снова стали бы друзьями. А вдруг такого шанса больше не представится? Нет! Что за ужасные мысли?! Хватит! Ее найдут! Обязательно!        — По предварительным данным, на женщину напало дикое животное, предположительно медведь. Однако следствие рассматривает все возможные версии случившегося. В связи с этим просим всех соблюдать предельную осторожность. — продолжает подполковник.       Отчаянно хватаю ртом воздух, ком в горле не дает вздохнуть спокойно.        — Настоятельно рекомендуем воздержаться от прогулок в лесопарковых зонах, не выходить в лес и горные районы без крайней необходимости. Будьте бдительны, берегите себя и не подвергайте свою жизнь опасности. Если вы заметите что-то подозрительное или обладаете информацией, которая может помочь следствию, незамедлительно сообщите в полицию. Мы, в свою очередь, делаем всё возможное, чтобы разобраться в произошедшем, проводим круглосуточные поиски пропавшей девушки, но мы не сможем обеспечить безопасность каждому. Поэтому еще раз призываем быть бдительными. И помните — лучше перестраховаться, чем стать очередным делом на полке полицейского участка.       Линейка закончилась так и не начавшись. Все довольно быстро разбрелись кто-куда. Самое жуткое, что большая часть людей, находившихся здесь, выглядит совершенно равнодушной к трагедии. Пятиклашки продолжают увлеченно что-то друг другу показывать в телефонах, обмениваться планами на каникулы и весело подначивать один другого вскарабкаться на козырек пристройки сбоку здания школы, смотрясь при этом настолько беззаботно. Мне тоже захотелось стать ребенком, чтобы так же не понимать, от чего хмурятся взрослые. Хочу быть столь же живой. Быть живой — единственное желание всех утопающих. Столь недооцененная роскошь.       Мы с Дарьей не вымолвили ни слова и так и не расцепили руки — сейчас это бесценный вид поддержки. Необходимость, дабы не впасть в истерику. Шли так до самой набережной. Молчание было настолько правильным и уместным, а шум моря, как никогда кстати, успокаивающим, что я совсем ушла в свои мысли.       Мир вокруг продолжал свой привычный ритм. Счастливые школьники беззаботно гуляли, прохожие привычно морщились от громкого смеха подростков, но продолжая украдкой поглядывать на них с невольной улыбкой. Ведь все они когда-то были такими же. Кто давно, будто совершенно в другой жизни, а кто совсем недавно вот также отмечал свой выпускной со школы. Жизнь продолжается. Никто не стоит на месте. И это так нормально…        — Да уж. Ну и пиздец. — вырывает меня из глубины моего сознания голос подруги.        — И добавить нечего.        — Знаешь, что самое мерзкое?       — Ну.       — Я ничего не чувствую. Не знаю, возможно, у меня просто самый скудный эмоциональный диапазон, но… я стояла там, слушала вместе со всеми полицейского, видела твой страх в глазах и слезы сожаления, но сама я ничего не ощущала. Пусто. Здесь абсолютно пусто, — с этими словами Дара прижимает свободную руку к груди, продолжая завороженно смотреть на разбушевавшееся море. — даже море, будто, гневается, а я совсем ничего… я… — Она не договорила и лишь тяжело вздохнула.       Я крепче сжала ее руку и взглянула на нее очень внимательно. Передо мной стоит моя лучшая подруга, все такая же красивая, какой была пару часов назад. Но задержав более внимательный взгляд на ее лице, я замечаю несвойственные для нее глубокие тусклые впадины под глазами. Ее всегда яркие золотого оттенка глаза теперь не светились даже при свете дня и выглядят совсем блеклыми, в них больше не видно солнца. Не понимаю, как я раньше этого не замечала. Неужели она настолько сильно несчастна в отношениях с этим козлом Мудаилом или причина кроется в чем-то другом?        — У тебя все хорошо дома? — неожиданно для себя самой, задаю вопрос.        — Да, вроде как да. А к чему этот вопрос?        — Да так, просто. Задумалась.       Она наконец-то взглянула на меня, и я заметила смущение в ее взгляде.        — Дарочка, то, что ты не впала в истерику от чужого горя не значит ничего плохого о тебе.        — Надеюсь ты права.        — Реакция на стресс у каждого индивидуальна. Кто-то может заплакать, другой впадет в ступор, третий упадет в обморок, четвертый начнет причитать, а пятый может вообще непроизвольно начать смеяться. И каждый будет прав. Знаешь, что я точно уяснила за столько лет своих консультаций с психологом, так это то, что наша психика максимально индивидуальна и не стабильна, а требовать от нее «правильных» реакций на что-либо просто глупо.       — Думаешь? — она спросила это с таким отчаянием в голосе, что у меня по рукам пошли мурашки.        — Я знаю. Точно знаю, что ты хороший человек и не нужно обвинять себя в обратном. По большому счету, миссис Сельвинская совершенно посторонний для нас человек. Да, она была нашей классной, да, мы видели ее каждый день, но от этого она не стала нам близкой подругой или родственницей.        — Я все понимаю. Вроде как. И я уже даже думаю, что зря все это наговорила. Наверное, ты права — это просто моя защитная реакция на стресс. Просто на секунду я так испугалась, что превращаюсь в очередного черствого взрослого, которому все побоку, кроме своего личного благополучия. А я ведь так сильно ненавижу таких эгоистичных людей. — она делает паузу, чтобы вдохнуть побольше воздуха и, помедлив, тихо добавляет, — таких, как отец.        — Ты точно не станешь такой, я же тебя знаю! А вообще здоровый эгоизм — это очень хорошо.        — Ладно, давай закроем тему. Не хочу сейчас обсуждать все это.       Она виновато опускает глаза и разжимает наши руки. Мою ладонь тут же обдувает прохладный воздух с моря, и я нутром начинаю ощущать зарождающее чувство одиночества. Зябко поежившись, я собиралась было сказать что-то глупое, но ободряющее. Как вдруг нас с ног до головы окатывает холодной морской водой. Вот и взбодрились.       — Ого, я и не заметила, какие уже большие волны. — произносит озадаченно Дара, и тщетно пытается убрать ледяные струйки воды с лица и шеи таким же мокрым и холодным рукавом рубашки.       Я лишь смахиваю прилипшую от влаги челку ко лбу, хватаю подругу под руку и увожу нас обоих подальше от теперь уже бесполезного парапета. Волны бьют по нему с такой силой, будто норовят разрушить.       — Пойдем скорее, кажется, шторм начинается, — и в подтверждение моих слов телефон в кармане издает вибрацию, а на ближайшем столбе включается оповещение по громкоговорителям, предупреждающее о сильном шторме и напоминая об опасности пребывания рядом с водой.       Серфингисты до последнего отчаянно пытаются оседлать пару-тройку волн и будто вовсе не собираются покидать морскую стихию. Однако даже они — бесстрашные охотники за адреналином — постепенно все же начинают уходить с пляжа. Штормовое море слишком непредсказуемо и опасно, и хорошо, что они это понимают, не желая слиться с волнами навеки.