Там,где все началось.Часть 1

Время — странная штука. Оно уносит с собой лица, события, запахи, но оставляет шрамы, которые становятся частью тебя. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: мне повезло. Повезло, что я смогла пройти сквозь всё это и не потерять себя. Я держусь за то, что имею, потому что слишком дорого это мне досталось. Всё началось в моём детстве. Я родилась в маленьком городке, где каждый знал каждого. Семья у нас была небольшая: мама и её родители. Папу я не знала. Он исчез из нашей жизни задолго до того, как я научилась спрашивать "почему?". Мама всегда казалась мне сильной, но однажды она сказала: — Лисочка, мне нужно уехать работать за границу. Мы не справляемся, а ты останешься с бабушкой и дедушкой. — А можно... я с тобой? — прошептала я, крепко обнимая её за талию. — Нет, милая. Там будет тяжело. Но я вернусь. Я обещаю. Она не смотрела мне в глаза. Я была слишком мала, чтобы понять всё, но сердце подсказывало: это надолго. Может быть — навсегда. Прощание было коротким. Мама ушла, оставив в моих детских руках пустоту. Так началась моя маленькая личная война. С дедом мы жили как на пороховой бочке. Он часто пил, а когда напивался — становился другим человеком. Грубым. Жестоким. Голоса в доме срывались на крики, вещи летели об стену, а я научилась прятаться в шкафу, затаив дыхание, чтобы не выдать себя. Я помню, как бабушка однажды закрыла меня в ванной, прижав палец к губам: — Тише, Лисонька. Пусть думает, что ты ушла к соседке. Так прошло два года. Я повзрослела преждевременно. Детство ускользнуло, как вода сквозь пальцы. Мама вернулась неожиданно. Она выглядела уставшей, но счастливой. И с ней был мужчина. — Это твой новый папа, — сказала она. — Мы теперь семья. — Папа? — я скептически посмотрела на него. — А где мой настоящий? Он подошёл, присел на корточки: — Я знаю, что не заменю тебе никого. Но я хочу стать для тебя другом. Я кивнула. Тогда мне хотелось верить. Я отчаянно цеплялась за иллюзию нормальной жизни. Мы переехали. Новый город, новая школа, новые лица. Я подружилась с девочкой по имени Мирэ. Она казалась доброй, мы смеялись, делились секретами. Я снова училась доверять. Но однажды всё изменилось. У меня родился брат. Тим. Я просила о нём. Я так мечтала о нём. И вот он появился — крохотный, с пухлыми щёчками и руками, тянущимися к свету. Он стал моим смыслом. Я укачивала его, пела песни и шептала: — Не бойся, я рядом. Я тебя никому не отдам. Но спустя несколько месяцев мужчина, которого я называла папой, начал пить. Всё чаще и чаще. Стал раздражительным, агрессивным. И однажды, в поздний вечер, я увидела то, что навсегда останется в моей памяти. Они с мамой ссорились. Тим плакал. Я вошла в комнату и увидела, как он замахнулся и ударил малыша по голове. — НЕТ! — закричала я, вырвала брата у мамы и прижала к себе. — НЕ СМЕЙ! — Уйди отсюда! — рявкнул он. — Это не твоё дело! — Это МОЙ брат! — Я прижалась к Тиму. — Я не дам тебе его тронуть! Мама плакала. Я закрыла дверь в спальню, крепко обняв малыша, пока за стеной гремели крики и разбивались тарелки. С того дня я поняла, что дом — это не всегда про тепло. Иногда это — поле боя. После той ночи что-то во мне сломалось. Я стала настороженной, как уличный котёнок, который один раз подошёл к руке и был брошен. Мир больше не казался добрым, а детство — чем-то тёплым. Я начала бояться возвращаться домой. Иногда задерживалась у школы, просто сидела на скамейке, слушая, как вдалеке шумят улицы, как дети бегают по двору. Я мечтала быть одной из них — беззаботной, счастливой, обычной. Но обычной я не была. — Ты опять вся в себе, — сказала как-то Мирэ, подойдя на перемене. Я пожала плечами, не зная, что ответить. Я не могла рассказать ей, что происходит дома. Как сказать, что боюсь собственного отчима? Что мама прячет синяки под свитерами? — Слушай, — продолжила она. — Ты могла бы хотя бы причесаться. С тобой неудобно стоять, ты вся... ну, неряшливая. Я посмотрела на неё. На ухоженные ногти, ровно заплетённые косички, белую блузку. Всё во мне в тот момент сжалось. — Если тебе со мной так стыдно, — прошептала я, — может, тебе лучше стоять одна? — Что? — она скривилась. — Не делай из мухи слона. Просто ты изменилась. Ты стала странной. Слово за слово — и вот уже ссора. Голоса повысились, в глазах — обида. А потом... я не помню, кто ударил первой. Возможно, это была я. Возможно, это была она. Нас разняли учителя. Но след от этой ссоры остался не только на лице, но и внутри. Впервые я почувствовала, как боль оборачивается злостью, как хочется защищаться от всего мира. Слухи начались почти сразу. — Ты слышала? У неё дома творится черт-те что. Её маму бьёт отчим, а она сама — ненормальная. — Она ходит как бомж. Видела её вчера? Шапка на лоб, штаны как у мальчишки. — Я бы тоже спятила, если б жила в такой семье... Я шла по коридору и чувствовала взгляды. Одноклассники перестали звать меня играть, учителя начали относиться с подозрением. Меня называли "букой", "агрессивной", "странной". А я просто не хотела, чтобы кто-то знал правду. Чтобы кто-то ещё, кроме меня, видел мамины слёзы и синяки. Однажды я пришла домой и увидела маму сидящей на полу в кухне. — Мама... — прошептала я. — Всё хорошо, Лисонька, — слабо улыбнулась она, вытирая лицо рукавом. — Он опять? Она не ответила. Только обняла меня. И в этот момент я почувствовала, как мы обе — потерянные, запутавшиеся, не знающие, куда идти. Тим спал в комнате. Я подошла, укрыла его одеялом и шепнула: — Ты вырастешь сильным. Ты не узнаешь того, что знаю я. Но тогда я не знала, что худшее ещё впереди. Никто не замечает, когда ты тонешь. Особенно, если улыбаешься. Люди видят маску — не внутреннюю войну. Я носила свою маску как броню. А под ней была тишина. Опустошающая, липкая, как осенний туман. Я перестала чувствовать. Утро начиналось одинаково. Я вставала, не глядя в зеркало, натягивала мешковатую кофту, чтобы скрыть худобу и сгорбленные плечи. Завтракать не хотелось. В школе — те же взгляды, те же слова, тот же холод. Как будто весь мир говорил мне: "Ты здесь лишняя." Иногда мне казалось, что даже воздух сопротивляется моему дыханию. — Лиса, — позвала меня мама как-то утром. — Ты опять ничего не ела. Что с тобой? — Всё нормально, — ответила я, не поднимая глаз. — Я просто устала. — Это потому что ты поздно ложишься? Или... ты не хочешь поговорить? "Да, я хочу поговорить", — закричала я внутри. — "Хочу сказать, что не справляюсь. Что мне страшно. Что я не вижу смысла просыпаться. Что ты сама тонешь, а я не могу вытянуть нас обеих." Но я только кивнула. — Всё хорошо. Ночью я не спала. Лежала в темноте, глядя в потолок. Там, внизу, в зале, слышался приглушённый голос отчима. Что-то бурчал себе под нос, швырнул бутылку в раковину. Потом всё стихло. Я сжалась под одеялом, будто оно могло защитить. В голове крутились мысли. О школе. О Мирэ, которая теперь смеялась с другими. О мальчике, который крикнул мне вслед "психованная". О маме, у которой всё чаще был пустой взгляд. О Тиме, который ещё не знал, в каком доме растёт. А потом — тишина. Та самая тишина, в которой больше нет ни боли, ни мыслей, ни слёз. Я подошла к окну. Оно было приоткрыто. Холодный ветер пробирался в комнату, щекоча мои руки. Я смотрела вниз. Десятый этаж. Ни лестницы, ни балкона. Только пустота. Мне было всё равно. Я представила, как просто исчезаю. Беззвучно. Без прощаний. Без писем. Я присела у подоконника и обхватила колени. Я не плакала. Слёз не осталось. Только пустота внутри. "Что если меня не станет?" И никто не ответил.