Глава 2

Хенкин курил, опершись на балюстраду дачного крыльца. Дым улетал в сторону моря, как и всё в этом городе — в никуда. — Ну, ты видел эту московскую, — сказал он, не поворачиваясь, — вся из себя, строгая. Губы не дрогнули, когда я назвал её "Капитан". Хоть бы глазом моргнула. Только злее стала. Прямо видно. Бабич усмехнулся, развалившись в кресле и потягивая коньяк из пузатого стакана. — Красотка, чё. Москва в чистом виде. Дети у неё вроде? — лениво спросил он. — Двое. Юная девка и пацан лет семи. Вся такая холёная, но на людей не смотрит, — Хенкин щёлкнул сигарету в сторону травы. — Генерал, говорят, у неё... Или что-то вроде того. Сам не понял, но квартиру ей кто-то основательно подогнал. Тёплый приём. Видать, не просто так к нам сунули. — Это плохо? — хмуро пробурчал Кудинов, сидевший чуть поодаль, с непроницаемым лицом. Хенкин пожал плечами. — Это не хорошо и не плохо. Это просто значит, что глаз у неё будет цепкий. Но ты не волнуйся. У меня всё схвачено. Все бумаги, протоколы, свидетели — всё как надо. Что надо, — будет. Чего не надо — не будет. Он сел рядом, налил себе. Виски пах пылью и мёдом. — Она может и копать, только я яму сам ей вырою. Красиво. С формулировкой, с подписями, с актами. Рауля на экспертизу отправим, по-тихому. Психиатр найдётся, нужное напишет. Уйдёт парень не по этапу, а по бумаге. Будет в палате лежать, под уколами, зато без зоны. — Думаешь, прокатит? — спросил Бабич, уже без смеха. — Прокатит. Потому что мы здесь, а она — временно. Устроим ей пару тупиков, пару свидетелей исчезнут, один-два дурака что-то перепутают. Москва далеко. Не успеет раскусить, как обратно поедет, по команде сверху. У неё дети, она долго тут не задержится. Умная — поймёт. Повисла короткая пауза. Ветер принёс с берега запах соли и мокрой травы. Где-то вдалеке скулил пёс. Хенкин встал, стряхнул пепел с рукава и заглянул в окно. — Не стоит шум поднимать. Все всё поняли. Рауля вытащим, как и договорились. А москвичка… ну, поживёт и уедет. Главное — чтоб не мешала. Хенкин встал, прошёлся вдоль веранды, словно пытаясь что-то от себя отогнать. — Есть одна проблема, — наконец произнёс он. — Рауль. Он молчит, но это — пока. Если эта… московская дотронется до него по-настоящему — разговорит. Он не из каменных. Бабич хмыкнул: — Он вообще не из крепких. После того, как его брали, глаза бегали, как у загнанного. Думал, кончится всё быстро. А теперь? У него в голове шумит. Там не только психиатрия, там страх. — Вот именно, — Хенкин остановился и уставился в темнеющее небо. — Он всё видел. Он был там. А если начнёт выкладывать, по цепочке может пойти не туда. Сначала его слова — потом вопросы. Потом — Чёрная весна. Потом — тела. Кудинов-старший напрягся, едва заметно, но Хенкин уловил это движение. — Думаешь, она способна дойти до этого? — Я не думаю. Я это чувствую, — мрачно бросил он. — Она не выглядит как дура. Не дерзкая, не шумная, но настырная. Тихая угроза. И с ней никто не знает, откуда прилетит. — Тогда её надо отрезать от Рауля, — сказал Бабич, уже без шуток. — Уже. Поставим фильтр — не пройдёт. Врачи, бумаги, закрытые свидания. Всё как положено. Рауля отправим по линии психиатрии. Без огласки. Без протеста. Он под уколами говорить не станет. А если станет — никто не поверит. Кудинов посмотрел на него с тенью сомнения. — А если не сработает? Хенкин медленно повернул голову. — Тогда, Стас, мы все пойдём в землю рядом с теми, кто уже там. Потому что если начнёт сыпаться — не остановить. Это не только дело Рауля. Он замолчал. За веранду тихо забрел ветер, принеся запах соли и земли. — У нас есть время, — добавил он чуть тише. — Пока она обустраивается, пока притирается к местным. Но потом — начнёт. Главное, чтоб ей не дали добраться до истины. А с этим я справлюсь. Он снова налил себе и выпил, не чокаясь. — В этом городе забывают быстро. Особенно когда им в этом помогают. — Короче, — лениво выдохнул Бабич, — может, стоит взять её по-другому? Не в лоб. А… теплом. Вниманием. Ну ты понял. Хенкин обернулся через плечо, скептически прищурился: — Это ты сейчас про что? — Да про неё, про следовательшу. Баба одна, в городе никого, дети на шее — думаешь, она не захочет немного... нормальности? Поддержки? Ты же у нас не последний в городе мужик. Костя рассмеялся коротко, без веселья: — Ты в своём уме? Я, по-твоему, должен изображать кавалера? Женатого кавалера, между прочим. — Ну а что? — Бабич пожал плечами. — Ты же не в ЗАГС её тащить собрался. Просто быть рядом. Слушать, поддакивать. Дать ей ощущение, что здесь кто-то на её стороне. Она расслабится. Привыкнет. Начнёт доверять. А ты — направишь её мысли в нужную сторону. Мягко. — И она просто так поведётся? — усмехнулся Хенкин. — На меня? Женатого мужика с прокуренным голосом и мешками под глазами? — Поведётся, — уверенно кивнул Бабич. — Потому что ей сейчас не Хемсворт нужен. А ощущение, что её понимают. Что не враг. Что кто-то здесь — за неё. Даже если слегка... неправильно. Повисла пауза. Ветер принёс с моря запах йода и старой древесины. — Я тебя понял, — сказал наконец Хенкин, тихо. — Но это тонкая игра. Она не глупая. Если заподозрит — хуже будет. Хенкин молча смотрел на донышко стакана, где блестела тёплая гуща виски. Ветер снова заскользил по полу веранды, тянул за собой запах моря и пыли. — Чем тоньше план, тем громче трещит, когда рвётся, — сказал Кудинов, не глядя ни на кого. Бабич резко выдохнул сквозь зубы и махнул рукой: — Ой, Стас, не начинай. И так говна выше крыши, а ты ещё сгущаешь. У Кости всё под контролем. Успокойся. Тишина повисла, будто что-то важное не было сказано. Хенкин чуть усмехнулся, но в его взгляде тепла не было. — Под контролем…— повторил он.