Мишень

Исток багровой реки начинается с тихой и летней ночи, когда море дышало ровно, размеренно, мерно. Воздух напоминал липкий сироп, а лампа маяка задевает горизонты без четких линий, где слои неба и воды стерты ластиком. Редкая погода здешних мест: покоя в приморье крайне мало — июль тусклый и сырой, январь — грязный и серый. Луна, похожая на разрезанную пополам монету, играла ребристыми бликами по волнам, сияла ярко и ничего не утаивала. Лишенная двойных трактовок, обмана и лицемерия: все являла лоб в лоб без всякого сокрытия улик. Чайки в тот час кричали с ретивой яростью, кидались вниз, будто пикировали к улову. Но я знала. Птицы набрасывались не к случайно всплывшей рыбе, не обломкам корабля, не к раненному сородичу. Они припадали к добыче иного рода — но я уже не смотрю, отвернулась, отвела стеклянный взгляд к стоящему радиоприемнику. Уставилась глупо, будто отсутствовала, будто захотела провалиться сквозь землю, моментально стереть увиденное, откреститься и перекреститься. Вроде потянулась трясущейся рукой к нужной кнопке — сделать то, что по регламенту, однако тишина настроенной частоты внушила необъяснимое, неведомое чувство — привычное в моей жизни: все в порядке, ничего не произошло, ничего не было. Мне просто показалось, мне привиделось, потому что рассудок со мной тешится от одиночества и рутины… Такое часто бывает при данной службе. Я об этом знаю, потому что об этом знают предыдущие смотрители — те, что были до меня. Их заметки и записи хранились в потрепанных, пыльных и искаженных от влаги тетрадях, покоящихся в нижнем ящике моего стола. Каждый из них писал свой мемуар — хронику ста дней затворничества в толстых стенах приморской крепости. Они гласили, что раньше — почти до моего рождения, — для ламп на маяке использовали ртуть. Пары травили организм, сводили с ума. Так появлялись городские легенды о чокнутых служителях башни, о подводных чудовищах, о выползающих русалках, тянущих в омут лукавыми улыбками с клыкастой пастью, подобно акулам. Я видела, как некто мне неизвестный залез в воду. Сначала по колено, по пояс, по плечи. Как темный силуэт в туннеле с выбитыми лампами, идущий в никуда, исчезающий в ничто. Не будь ослепительного луча земного спутника — я бы единогласно сочла увиденное бредом. Но все было слишком реальным, все было по-настоящему. Штормовое предупреждение не сберегает тех, кто намерен сойти с земного ринга. Я знаю, что следующим днем жители обнаружат на стенах и столбах листовки с надписью «пропал человек». Внутри будет от обнаружения данной листовки колоть только у меня, потому что я знаю — не найдут. Этот кто-то скрылся под приливом нового цикла волн, будто ничего и не было, не случилось — меня глюкануло. Надеюсь, что глюкануло. Такой себе сон во сне — а кто вообще выяснять будет? Меня будит не стук и не обращение. Четкое ощущение чьего-то присутствия рядом — притаившейся опасности, как мышь может чуять змеиный интерес. Как крыса замирает перед спиралью мышеловки, что вот-вот сорвется, прижмет, раздавит. От моего вздрагивания съезжает вниз журнал учета. Грохот удара чудится слишком оглушительным — как выстрел из пушки. Часы отмечают около восьми утра, стало быть, моя дрема длилась не более пары часов. Кого принесло в столь ранний час? И ведь незваный гость не учел, что у меня ночные дежурства, что я могу отсыпаться за прошедшую пору вынужденной бессонницы. Инсомния по уставу — новый порядок моей биологии. Кофе есть, но кофе перестает работать, потому что привычка закрепляет паттерны куда надежнее. «Имейте совесть, у меня же ночные смены!» — вымученно проговариваю вслух, недовольно перекидываю упавшую книгу ведомости обратно на стол рядом с жестяной кружкой. У которой темное дно от обильного количества кофе уже не отмывается. Подобная посуда — подарок прошлых трудяг, наследство батраков для нового раба. Нехотя поднимаюсь, протираю лоб, убирая выбившиеся пряди из растрепанной косы; протираю глаза, пытаясь стереть соринки. До выхода всего три шага — три невыносимо длинных и ленивых шага, разделяющих мою скупую жизнь на «было-стало». Это как в конце того сна, где полчища насекомых столкнули с обрыва — первый кошмар за последние три месяца без всяких сновидений. Ничего, кроме густой тьмы: опускаешь веки с рассветом — поднимаешь к концу дня, стекающему в вечерние сумерки. Распахиваю врата — передо мной фигура, величие которой сложно вообразить, но можно догадаться. Слишком важная персона на пороге моей крепости. Обрамлен пасмурным восходом с размытым за тучами солнцем — три амулета поверх ткани, черная оправа очков; обувь — чересчур дорогая, натуральная кожа, напоминает бычью с налетом грязи и пыли. Будто даже божества, спускаясь к народу, становятся такими же опороченными, облапанными, ветхими — и совсем того не скрывают, демонстрируя равенство, которое есть лишь на бумажке и на словах. Я хорошо запомнила его обувь, потому что опустила глаза сразу — как опускают их провинившиеся поданные в присутствии баронов. Любопытно увидеть Князя с глазу на глаз. Страшно от самого вопроса: с какой целью прибыл? Не бегунков отправил, не разведчиков, не гончих псов — сам пришел, не побрезговав обойти склоны и терновники. Это важно, это серьезно… Это катастрофа. — Ну что, так и будем стоять здесь? — низкий бас, смешавший в себе ехидство и снисхождение. И предложение войти. Не приказ, а здравую мысль. Он похож на вестника с ужасным посланием, пророка с возвещением о конце света, который расстилает мягкий ковер сначала нейтрально-положительными новостями и внешне мирной интонацией. Дескать, ты сначала присядь и успокойся, попей чай, скушай конфетку: как дела? как жизнь?.. Кипяточку подлить? Я смотрю на него и думаю: ты здесь с наручниками, бланком переписи или… из-за исчезнувшего в море? — А, да-да… Прошу прощения, проходите — да, конечно, — засуетившись, я отхожу в сторону, пропуская его в обитель и чуть было не захлопнув перед ним дверь. Ненарочно — по мановению рефлекса, потому что вход посторонним на маяк строго воспрещен. Разумеется, Шеф и Князь не относятся к такой категории. Потому что один отчитывается за всё происходящее на маяке, другой — выделяет финансирование на то, чтобы строение продолжало существовать и функционировать. Зашедший окидывает меня с ног до головы взором изучающе-удрученным, будто бы сдерживает красное словцо касательно моего вида. Похож на тех высокомерных королей, зовущих себя «слугами народа», которые еле-еле подавляли в себе брезгливость рядом с представителями того самого народа. Мой вид похож на пощечину светским львицам. Я только что очнулась от сна, я не расчесывалась, не умывалась, не оправляла одежду, не завязывала шнурки, не чистила зубы: у меня на кофте кричащая надпись «фак ю». И мне, конечно, очень неловко за сей элемент гардероба, который я рассчитывала носить исключительно тут без посторонних глаз — все равно же одна, сама по себе на этой службе. Вообще-то, я никогда бы ничего подобного не стала надевать — купленная кофта была шуткой моей младшей сестры, которую я в кои-то веке попросила закупиться на рынке, а она притащила мне это. Ну, не выкидывать же, правда? Банально жаль денег. Посетитель из высших чинов носком туфли пододвигает ко мне табурет: ножки противно шаркают по полу, вызывая табун мурашек по спине, сбегающий к кончикам пальцев. Тот не вздрагивал — намеченное действие не пугает резким звуком. Он говорит мне сесть. Я мешкаю, и тот повторяет свое требование, хорошо упакованное в ловушку дружеской рекомендации. То самое: ты посиди, глотни чайку — вот тебе леденец… Как дела? Никто не болеет? Любимая кошка не умерла на днях? Так подогревают перед плохой новостью, обхаживают богатых любовниц перед кражей, гладят собаку с намордником в руке. — Вот. Присмотрись внимательно, подольше, напрягись… Ты видела этого человека в ближайшие пару дней? — на край стола господин кладет несвежую фотографию. Не такую шелестящую новизной, не блестящую под преломленным светом сквозь осадок, потерявшую былую резкость — изображение будто бы в царапинах и коричневых точках. Пятна и разводы древности. И действительно присматриваюсь. И действительно узнаю, озадачиваюсь, сжимаюсь вся изнутри в холодный и крепкий узел. Мой канат к спасению, но взбираться не умею — никогда не пробовала. Никто не научит самообладанию в стрессовой ситуации, кроме как столкновение с ней один на один. Никто не научит, как быть, когда тебя поймали, навели ствол и обвинили в чужой смерти, найдя тебя по горячим следам, оставленным тобой. Теперь мне хорошо известно, каково быть подозреваемой в преступлении, которого ты не совершал, а просто видел со стороны одним глазком. — Прошлой ночью, — выдыхаю почти шепотом с опаской. Тот молчит, не перебивает, сверлит взглядом. — Прошлой ночью он сам ушел в море и исчез. Все лица кадра — строгие брови, поднятые подбородки, губы сжаты в тонкие линии, глаза как шипы. Такие картины пишутся художниками на заказ и вешаются над каминами. Портрет дворянской семьи, где общее застолье походит на обоюдные задумки добавить друг другу яду в стаканы с вином. Не потому что борьба за наследство, а потому что их всех это просто успокаивает, отводит душу, снимает мигрень. Князь тычет пальцем правой руки только в одну фигуру — в ту, что чудится моложе всех. Совсем юный парень, почти что дитя. В отличие от всех прочих, в его чертах сквозит ранимой тяготой привязанного голубя с подрезанными крыльями. Как будто родился не в том храме — не должен быть здесь. Я его узнаю, потому что смертник успел посмотреть. Увидеть мой силуэт в окне маяка, откуда я наблюдала за ним. Лунный блеск выделил конторы и профиль — да так отчетливо, что врезалось, потрясло, впилось как клещ к ране. А потом рванули чайки, а потом я отвернулась. Он смотрел на меня, будто отметил свидетеля невидимым штампом с несмываемыми чернилами, но я предпочла отступить назад и счесть, словно меня не было. Я в домике, неприкосновенная, невидимая. — А ты проследила и промолчала? — его говор безвредный, не ищущий добычи для нападения. Такой же, как у правителя, недоумевающего от тишины журналиста, приметившего сенсацию. Проскальзывает чем-то теплым и мягким, как парное молоко с медом, как горячая ванна после трудного дня, как нагретый плед с морозной прогулки. Так говорят, когда бдительность усмиряют. Сомневаюсь, что Князь на полном серьезе казнит без суда и следствия за мое молчание. Сомневаюсь, что этот случай вообще в пределах нашего понимания. Всем известно: где фигурирует представитель Братства — простых смертных эти дела уже не касаются. Отныне это в компетенции божеств. — Я подумала, что мне показалось, — жалкий лепет, дурная отмазка. Это даже я понимаю — это хохма. Анекдот на панихиде. Взор у Князя как у совы — глаза неподвижные, чуть-чуть навыкате, почти не моргают. На мой довод визитер с иного измерения ограничивает себя лишь во вкрадчивой усмешке, облокатившись локтями на краю стола прямо передо мной — почти нос к носу, будто напирает, но беспристрастно. А сама чую, предполагаю: отвесил бы почти отеческую затрещину с подтекстом, мол, что с вас, альтернативно одаренных, вообще взять? — Какое слабое оправдание, — комментарий на том же уровне, как если бы мать нашла в кармане дочери пачку сигарет, а та несмело заверяет, что сигареты ей друг на сохранение отдал. — Ну, я испугалась… И не сочла нужным, наверное, — бровь напротив слегка выгибается. Две вертикальные морщины на лбу и немой призыв, дескать, продолжай. — Люди пропадают довольно часто, но никто же особо не ищет… Сквозь тихий, едва различимый шум помех радиоприемника разливаются новости наступающего дня: улов рыбы стабильно низок, море сильно волнуется — купание запрещено, делегация океанологов с целью исследования… Князь выключает звук в повисшем затишье, щелкая нужную кнопку, не оборачиваясь к раздражителю. Я не сказала — это было не только следствием самовнушения, сколько страхом привлечь внимание. Не хочу переживать допросы, не хочу раз за разом повторять и перемалывать увиденное, не хочу получать в спину шепотки, будто я могла что-то сделать, предотвратить несчастье. Скажем честно, девяносто из ста зевак на моем месте бы растерялись, только ни за что бы не признались в этом. Даже себе. Хуже всего — попасть на крючок Братства, которое рано или поздно вынудило бы расплатиться, назвав имя. Настоящее имя, данное родителями, не написанное пером, не звучащее в архивах. Ведь есть такой риск — есть же! Я не могу сказать о нем напрямую Князеву, потому что он сам — часть той системы, смалывающей и сжирающей прежние устои, как ненасытная саранча выедает поля. — Хм, логика есть. Странная, но есть… — глава приморья неторопливо выпрямляется и подхватывает фотографию. Складывает вдвое и убирает во внутренний карман плаща. Почти под сердцем носит. — Что-то еще необычное вспомнишь? Может, он колебался, кричал, пытался в последний момент всплыть? Это что, какое-то кровавое любопытство? Кто был тот парень, который ныне поглощен стихией? На все его вопросы я быстро качаю головой без лишних раздумий, так и не посмею ему сказать, что отвернулась в крайний миг, потому не знаю. Даже если бы тот бедолага выл — я бы не услышала за шумом волн, чайками и треском включенной частоты. А если бы передумал, то было поздно — море запоздалых решений не прощало. — Вы же не вините меня за… — начинаю аккуратно, веря в княжеское благоразумие. Что потом мне ничего не предъявят, будто бы моя вина в этой трагедии тоже существует. Будто его устами хочу себя обелить. — За сокрытие инцидента? — довершает мою мысль, блеснув коньячным цветом глаз. Выдержанным, выжженным, невзыскательным. — Расслабься — это происшествие не твоего уровня, не твоего ума. Ты даже не осознаешь масштабов этого дела… Но впредь постарайся в дальнейшем обойтись без напоминаний, что оповещать подобные казусы — это не право, а твоя обязанность. Высокопарно режет по ушам Князь, тыльной стороной пальцев стуча по висящему на стене своду правил, где указаны точные порядки действий почти на каждый случай, пускай даже и такой. Можно счесть его ответ везением. Облегченный выдох вырвался сам собой, как будто удавку резко ослабили, отменив казнь. Как будто зал суда единогласно вынес: не виновен. Тот косится на часы, будто мысленно завершает вопрос, складывая в неведомую папку обновленные данные. Он, похоже, и так всё знал, но прибыл лишь за подтверждением своей гипотезы; он искал, а сегодня понял, что искать уже нечего. Утопленников из недр пучины назад не прибивает. Морское дно — их вечный склеп. Останки съедаются чайками и поглощаются рыбой. Я это знаю, потому что знает весь город, все побережье. Провинциальные поселения живут на слухах и сплетнях, как на топливе. Особенно наш, где происходят вещи за гранью нашего понимания. Где отпор Братству давался, но только один раз. — Извините, больше такого не повторится, — мои руки в холодном поту зажаты меж колен, когда я поворачиваюсь к говорящему, так и расположенная на табуретке. На той, которая только минуту назад перестала казаться пыточным стулом с шипами. — Как знать, не повторится… — размышляет вслух, ненароком выкинув мне пророчество знатока: повторится, и не раз. — Представься. Это — не просьба, это вполне четкий и прямой приказ. Вот этого я больше всего и боялась… Расслабленный выдох обращается кислородным голоданием с кашлем. Всем известно: назовешь имя магу — и теперь ты на привязи, безвольный паж на прицеле. Мы все скрываемся за прозвищами, зовемся по фамилиям, потому что наши имена — это единственная зацепка для колдовского воздействия; и пока у ворожея со злобным умыслом нет имени, он не сможет навредить. Возникшую дилемму Братство не разрешит до сих пор — откладывает в очень долгосрочной, ленивой перспективе. А причины очень приземленные. Легализуют нам псевдонимы — ограничат свое влияние; запретят — нарвутся на волну недовольств, переходящих в нескончаемые протесты, бунты, покушения. Так все и остается в подвешенном состоянии. Они сквозь пальцы глядят на наши игры в прятки, деланно игнорируя потуги защиты. Как и все жители прибрежного городка рядом с маяком — проще обогнуть проблему, чем придумать план выхода. Точно также, как мы проходим мимо постеров с пропавшими людьми, не заостряя внимания, не озвучивая опасений. Обоюдная теория повсеместного безразличия. Власть имущим плевать на нас, а нам — на них. Чем меньше мы трогали их, тем меньше они лезли к нам. — Представиться — прямо представиться? Или сойдет?.. — я боюсь уточнять, но нужно. Я боюсь договаривать, боюсь оказаться под эгидой чужой воли. Ой, Князь… ну, зачем ты так? Чем я так успела провиниться перед тобой? Так и думала, увиденный мертвец в морской пене — кто-то свой, кто-то близкий. Не родственник ли, за коего прибыл мстить? Порой злость бывает так сильна, что опаляет даже просто любопытных. — Сметанкина, — обратился по фамилии, а по физиономии мазнуло пренебрежительным, но крепко зажатым в тисках ехидством. — Я знаю твой позывной, не юли. И не нужно импровизировать и сочинять что-то на ходу — это безопасная процедура. Даже полезная. Ой, зуб даю, у нас разные понимания в том, кому и что полезно. Князь двумя пальцами мах делает — подзывающий, высокомерный жест. Не запугивающий, не угрожающий — просто встань и сделай эти несчастные полшага. Я боюсь, что моя жизнь моментально оборвется, если я назовусь по имени так, как он велит. Что же делать, как быть загнанной в угол дичи? Ты же тоже видишь мой страх, замешательство, волнение в каждом угловатом движении. И поступаешь так, как девяносто из ста — притворяешься близоруким. — Я никому не скажу, — попытка переговоров проваливается в самом начале, когда перед моим лицом возникает поднятая ладонь. Беззвучный наказ обойтись без излишних обсуждений. — Давай-ка не трать мое время на пререкания, — это резолюция без амнистий. У меня будто дыхание останавливается на несколько секунд. И все-таки я говорю: Ольга. С удовлетворенным видом питона, только что проглотившего ужин, губернатор нашей провинции перехватывает мою руку. Не грубо, не нагло, не отрывисто. У него ладони — как мокрый подвальный валун. Чародей переворачивает ее запястьем вверх, накрывает переплетение вен своей правой. Я боюсь смотреть ровно также, как боится донор рассматривать иглу, входящую под кожу — поднимаю глаза к нему. Тот выглядит крайне сосредоточенным, уверенно исполняя то, что задумал. В отличие от меня, он полностью фокусирует взгляд на моей кисти — так палачи берут и кидают руки воров на плачу, чтобы отрубить всем в назидание. Касания деликатные, почти отчужденные, почти претенциозные, вынужденные. По импульсам идет легкий ожог, как от комариного укуса или крапивы. Магия не кричит и не объявляет себя фанфарами — она молча подчиняется воле своего носителя, не спрашивая, кто свят или грешен. Я вся трясусь, в моменте кажется, будто на ногах держусь исключительно из-за его некрепкой, но всё же — хватки. Он попутно роняет, опуская мою руку: «Премного благодарен». Он назвал это «подпиской о невыезде». Я тут же вглядываюсь в изменение. На запястье проявляется клеймо — перечеркнутый вертикально месяц. Безопасно и полезно? Вот, дерьмо… И Князь ничего мне не поясняет, разворачивается и идет к выходу из строения. Маяк, который я мнила своей крепостью от всех бед, не уберег от козней уполномоченного от Братства. От этих созданий спасения нет — можно лишь отсрочить неизбежное. Складывается ощущение, будто с этой минуты у меня нет имени — его отобрали, отняли, вычеркнули из незримого списка учёта. Сменили знак вопроса на точку. Вот так они по-одному вылавливают тех, кто до сих пор прикрывается погонялами. Несговорчивых наверняка доверху пытают… — Вы же сказали, что это безопасно! Вы прокляли меня? — разочарованно кидаю ему вслед, сама не зная, в том ли отныне положении, чтобы высказываться подобным образом. Такие, как он, вряд ли потерпят взаимных пренебрежений. Не так ли, Князь? — Это не проклятие, — глянул через плечо, блеснув стеклами очков, потому и не рассмотрела взора. А в говоре не услышала признаков лжи. — Можешь собираться потихоньку — вернешься к себе домой. Выпишу недельный отпуск. За содействие, так сказать. Не благодари. Едва закрылась за ним дверь, как я падаю обессиленная на табурет, а радиоприемник прибавляет громкость сам по себе. Как будто пальцами щелкнув, сменив паузу на запуск — растаяло ненадолго застывшее время. Я не собиралась благодарить. А за что? За то, что повесил на меня ореол прицела? Чувствую себя мишенью в какой-то заварухе, где Князев стоит на расстоянии ста метров с двустволкой. А если взял в руки ружьё, значит, оно выстрелит в каком-то из последующих актов разыгрываемого спектакля. Смотрю на часы — наша встреча длилась всего лишь полчаса. Всего лишь полчаса, по прошествии которых я отдала даром то, что таила годами. Меня будто в клетку завели, но пока не заперли. Пока не заперли — это ключевое «пока»… Радиоволна излагает: «Концентрация примесей в воде превышает безопасно допустимую. Постарайтесь воздержаться от купания в столь жаркий день в целях профилактики — возможны высыпания, зуд и прочие признаки аллергии. Напоминаем, что прошлый отчет океанологов был засекречен по этическим соображениям Братства…» Даже мой единственный друг на маяке — радио; даже оно сегодня не радует хорошими новостями. Я не выключаю, я просто смотрю вперёд, удерживая себя за запястье и надеясь, что эта метка как-то сама собой рассосётся.

***

Обзорная экскурсия из окна заезженного автомобиля. Улицы сменяли одну за другой, перед моими будто кадры серой, матовой пленки проскакивали: пейзажи тошнотворно блеклые, монотонные, безжизненные, будто кто-то грубыми мазками прошелся по холсту, забыв добавить очерков. Покосившиеся бараки из гниющего дерева. Фундаменты утопают в грязи с каждой весной некритично, но глубже и глубже. Некоторые окна заколочены, из чужих балконов с перебитыми балконами точат обломки мебели, мусора, хлама. У кого-то висят объявления о продаже, но мы-то все понимаем — только идиот может перебраться сюда обитать. Либо отчаянный, либо отчаявшийся. Новый поворот — большая площадь с палатками, ларьками, павильонами. Перезрелые фрукты похожи на плесневелую мякоть — валяются под ногами, пока торговцы грузят остатки в грузовики, сетуя на то, что сегодня продали меньше, чем рассчитывали. С закрытием базара смолкает район, будто наше поселение устало выдыхает, чтобы с рассветом сделать новый вдох и все повторить. — Не думала сменить работу? — спрашивает с ленцой водитель, поджигая кончик сигареты. На меня почему-то старался не поглядывать: когда твоя работа связана с людьми — когда-нибудь каждый новый клиент растирается в той же хаотичной массе сотен ликов. — Думала, — откидываюсь на подголовник сидения, слегка встряхнув бутылку дешевого шампанского в своей руке. Пузырьки поднимались вверх, выбегая на волю, лопаясь, погибая. — Из вариантов — трасса, рынок, перевозки. На маяке хотя бы платят стабильно, а там — как повезет. Я прожужжала ему все уши о своей младшей сестре. О девчонке, младше меня на пять лет, а иной раз кажется — меж нами целая пропасть. Она не застала отца трезвенником, не застала бунта, не застала той жизни, которая царила до восхождения на высшие посты Братства. Люди ностальгировали, что до поставленных магическим кланом резидентов, городок держался хоть немного, но чуть стабильнее: рыбный промысел снабжал работой и доходом. Моя сестра — бельчонок среди вырубленного леса. Такая же сирота при живых родителях, как я сама. Мы взрослеем резко, внезапно и рано, но наша разница в том, что мой ускоренный рост пришелся позже; наша мать исчезла, когда мне было двенадцать. А об отце речи не шло — он нашел новую религию в запое. — Рыбная ферма… Ну, ты знаешь, там зарплаты вечно задерживают — не хочу трястись из-за каждого рубля, — отпиваю глоток с горла. Не потому что горло сохнет, потому что нужны лишние секунды для грамотной формулировки своих ремарок. — А все остальное — тоже не вариант. На побегушках у Братства прыгать? Увольте. Мы все говорим осторожно, когда тема касается наших новых господ. Нельзя открыто выражать неприязнь, несогласие, хуже того — откровенно грозить, ругать, критиковать. Немало было слухов, мол, у верхушки тут много своих людей. Стукачей, выдающих бунтарей за свои десять копеек. Действовали как брачные аферисты. Втирались в доверие, угощали, жали руки, улыбались без эмоций, поддакивали во всем. А в голове у них — уже составлен донос; судьба возмущенных оставалась незавидной загадкой. Или мелькала в тех листовках о пропавших. Мои слова фильтруются. Я выразилась очень мягко и корректно — за такое карать не будут, ибо многие перечат фразами покрепче. — Смотрители недолго работают. Домой не тянет? — шофер выпускает дым в окно, следя за дорогой. Со стороны моря тянуло тучами: тяжелыми, тягучими, устрашающими. Может, через час-другой доберутся, и снова хлынет ливнем. — В первые полгода тянуло — до написанных в стол увольнительных. Шеф сказал, только в случае форс-мажора дозволено, вот и оставалась, — непродолжительная заминка, грузный выдох. Я припоминаю детали, условия, обещания. — Мы с сестрой договаривались: к семи часам ежедневно связывались на частоте 26,994. Так я точно знала, что она дома, что она сыта, что она не побирается на улице… В последний год она больше не выходит на связь, а я — окончательно привыкла к одиночеству. На маяке нет бытовухи, нищеты и… Всего этого. Многозначительно киваю в окно, будто бы окидываю рукой убогие картины. Город пропах смогом, сыростью, грязью и спиртом: каждый третий глушит невыносимую тяжесть бытия алкоголем. Потому что водка хорошо притворяется — удобный товарищ, который не осуждает, не просит, не эскалирует боль. Она всегда рядом, согреет, ободрит, утешит. Пускай даже ценой благополучия, чистоты, семьи, совести, разума. Ненавижу. И в своей ненависти отпиваю еще пару глотков. Иронично? Да, но я себя контролирую: мой личный угар длится не более часа — раз в пару месяцев, раз в полгода. В дни возвращения в родную провинцию, будто шумы, болтовню и холод приходится с первых минут глушить. Просто способ быстрой адаптации — щелкнуть предохранитель, дабы сменить прошивку с затворничества на адский быт. Я знаю, с чего начинаются зависимости — я строго отслеживаю свой ритуал распития. — Почему не связывается? — мой собеседник выкидывает сигарету наружу, проявляет апатичный интерес. От самого идет характерный душок: огурцовый одеколон и перегар. — Взрослеет. Нашла себе какую-то компанию беспризорников, — злобно отмахиваюсь, переключая магнитолу, наглухо закрепленную в панели. Нередки случаи воровства, когда преступники вскрывают тачки и вырывают электрику. — Не хочу новости — лучше музыку на фон… В общем, она отбивается от рук. Какого-то дружка себе нашла, с ним и болтается. Проблема в том, что он маг. — Во, дела… — задумчиво отзывается шофер, поведя бровью и медленно повернув ко мне голову. На секунду, только на секунду — но это знак, что внутрь салона прокралось напряжение. — А чего он?.. — Я не знаю, — хмыкнув, оторвалась, наконец, от его магнитолы. Вновь откинулась, сложила ногу на ногу, перевела взгляд к боковому зеркалу, любуясь своим изможденным отражением. — Спрашивала у сестры, предупреждала, запрещала. Ей все как с гуся вода. Говорит, он хороший, он лучше всех! Почти никто и никогда не называл колдунов хорошими. Как можно надзирателей счесть добряками? Мой отец всю жизнь, даже пьяным, без конца тыкал пальцем в экран старого телевизора, где человечки за круглым столом обсуждали новых властителей мира, затрагивая вопросы равенства, этики, перемен. Он повторял раз за разом, что Братство — это подонки, лицемеры, ворюги и прохиндеи. Каждый. Без исключения. Не каждый чародей — часть той структуры, но каждый в Братстве — это отдельный сорт людей со способностями, неподдающимися научному обоснованию. Тем не менее: магия в нашем мире, веками считавшаяся суевериями, экспериментально доказана. Машина останавливается недалеко от переулков с поэтичными названиями, на деле — просто трущобы с кривыми постройками. Брусья потемневшие, напитанные влагой, рассыпающиеся в труху, заполненные мокрицами. Беседы в поездках — мой метод быстрой смены обстановки. На маяке шумит генератор, волны, чайки; в городке — люди, машины, тротуары. После месяцев безотлучного единения даже самое захудалое селение сперва кажется слишком суетливым, громким — душит, как горячая тряпка на лице. Моя сумка на заднем сидении набита вещами — привожу, чтобы стирать. Есть термос — заполнен стухшим кофе, открыть его сродни выпуску биологического оружия. Я достаю из кармана пару купюр и протягиваю таксисту. Тот намеревается включить свет и проверить, но увидев выглядывающий из-под моего рукава знак — тот, что оставлен вчера Князем, — тут же сник, потом замер, потом его плечи будто напружинились. Я знаю, какой вопрос возник в его голове, но тот не рискнет его озвучить. Наверное, он решил, что я тоже разведчик — ищейка Братства, продавшая имя и согласившаяся выдавать негодующих граждан. Я не стала ничего пояснять, потому что весь его вид почти умоляет меня поскорее покинуть салон… От нашей спокойной, откровенной, душевной беседы не осталось и следа. Он не пересчитывает деньги, потому что охотники за чужими душами не стали бы мелочиться. Я покидаю автомобиль, забираю пустую бутылку, достаю с заднего сидения сумку. Вежливо прощаюсь. Не успеваю отойти на три шага, как шофер выезжает и резво скрывается за поворотом, наплевав на знаки ограничения скорости. Не знаю, что за клеймо оставил мне Князев, но существовать с этим ярмом среди людей будет туго. Все будут шарахаться точно также, как этот водитель. Конечно, на маяке не имеет значения, есть ли метка, но просидеть всю жизнь в плену башни я не рассчитывала… Это временно, потому что деньги нужны. Всегда нужны. За время отпуска мне необходимо найти какого-нибудь отверженного, отколотого, отбитого от Братства колдуна, который рискнул бы снять навешанную на меня мушку. И пока я шла к своему дому, пока закупалась булками в ларьке, пока жевала горячую сдобу, интуитивно приходила к неутешительному выводу: это невозможно — никто этот знак не снимет.