Анемия

Первый вопрос на ознакомительной беседе, который задал мне будущий Шеф, обходя предисловия: «Ты умеешь быть долго одна?» Я понятия не имела, умею или нет. Зато я понимала, что свято место пусто не бывает, что оплата будет стабильной, что тратиться мне при дежурстве будет практически не на что — деньги накопятся. А еще я знала, что мой отец пьет, что моя сестра болеет, что от подачек в виде макарон уже тошнило. Никто не поможет нам, кроме нас самих. Моей сестре было всего тринадцать — она не может подрабатывать, она постоянно носит в себе хвори. Она заболевала так часто, что даже в школе волновались, грозились оставить на второй год за пропуски и неуспеваемость. Но посмотрев на нашу семью под другим углом и весом реалий — сдались, просто перестали фиксировать прогулы. Знали, что это не бунтарство, а очередная простуда. Посидеть на маяке одной полгода? Это самая меньшая из жертв, которую я могу отдать за прибыль. Многим хуже. На рынке люди мерзнут зимой, таскают баулы, пресекают воровство, сталкиваются с подменой валюты на фальшивку. Весь город, после негласного банкротства на рыбном промысле, превратился в один сплошной базар. — Да, умею, — почти бездумно киваю, скрывая недосып и красные глаза со свинцовыми веками. — Ещё как! Он смотрит со скепсисом, потому что понимает: едва ли вчерашняя выпускница подойдет на роль дозорного. Заливать генератор — это поднять тяжелую канистру. Подкрутить линзу, протереть, проверить — это подъем по высоким винтовым лестницам туда-обратно. Слушать только радио, море и птиц — это дорога к дикарству в изоляции. Слишком много ответственности: контроль приборов, связь с проходящими суднами в условиях плохой видимости — скажем, в бурю или туман. Не для молодой девчонки эта ноша, но для кого тогда? Для потерянных бражников, готовых в любой момент сорваться с кодировки или оставить пост в погоне за добавкой? Смотрители спивались часто, много, самозабвенно. Менялись почти каждый месяц. Шеф тоже устал без конца всех подменять, отчитываться и объясняться за недостаточную эффективность в подборе персонала. — Подпишись, — выдыхает, уже ничего не спрашивая, не выпытывая. В конце концов, все сбежавшие с маяка наблюдатели раз за разом оправдывались тем, что в одиночестве им невыносимо. Он понимает, что это практичная отмазка — первое, что приходит на ум; однако принимает эти ответы, потому что сверху нужны какие-то пояснения. Шеф похож на моржа. Тучный, выдохшийся, прилипший к креслу на колесиках. Это он сообщил мне новый распорядок, правила и обязанности. Это с ним я должна связываться каждый день в шесть утра — заявлять о конце ночной смены. Это он консультирует меня по вопросам поломки механизмов и быстрому ремонту оных. Его стандартный метод починки: ногой ебани — и заработает. И ведь действительно работает. Оборудование старое. В первый раз после такого удара я ковыляла еще неделю — пальцы ног опухли, зато проблема решена! А еще Шеф — это бывший смотритель с тех времен, когда о Братстве наш город слышал только лишь вполуха. Шеф работал на маяке почти десять лет. Безвылазно, тошно, привычно. Потому что другой работы на суше не познал… Он же заменяет меня на время отпусков, хотя здоровье ему уже не позволяет эту службу. Но он делает, потому что больше некому, потому что маяк — это резервный сигнал, который должен гореть без простоев и перебоев, даже если кажется бесполезным. Это Шеф по возвращению передавал мне наличку в конверте, скопившуюся за два-три месяца. Это он как-то мимоходом пояснил, что взял меня на эту работу не только потому что некого брать, не потому что жалко стало, а потому что увидел — у меня руки крепкие. Обстановка моего дома — без слез не взглянешь. Подбитая постройка с истекшим сроком годности, давно уж признанная аварийной. Но сколько не обратись в нужный комитет — одни и те же отговорки. Дескать, расселят, когда найдут резерв. Потом говорили, что просто денег нет распределять или чинить; а потом вообще перестали церемониться — выйди и зайди завтра. Завтра не наступает никогда. Древесные перекрытия превращаются в труху, походят на засохшие поля кукурузы, обгрызенные вредителями. Оконные рамы забиты стекловатой, забиты объедками стройки, занавески с пятнами — как последняя попытка сохранить пристойный вид, достоинство, благополучие. Как полить пожар из лейки. Смешно, глупо и бестолково. Два подъезда и восемь квартир. Общий балкон на втором этаже, натянутая веревка с высушивающимся бельем, которое никто не снимает почти месяцами, будто вчерашняя нужда сегодня обращается в пустяк. За каждой дверью — своя алко-драма. Спасаться от катастрофичного перфоманса больше нечем, кроме как выпить и закусить. Свободного времени у бывших работников рыбной фермы было в избытке: кто не растерялся, тот ныне продавец. — Кнопа, — подзываю негромко, но отчетливо. Моя сестра стоит возле теплотрассы. Руки в карманах, голова набок, смешок застывает — её лицо с мягкими, плавными чертами превращается в статую, будто она рискнула посмотреть на то греческое чудовище. Я зову ее Кнопой с детства — так приелось. Ласково, лаконично, понятно, трепетно. Соседи и улицы знали как к ней обращаться еще до того, как она научилась выходить на прогулку самостоятельно. И с каждым годом она все больше и сильнее противоречила своему прозвищу… Она росла, к ужасающей для меня беде, крайне своенравная и хамоватая. И как это бывает в периоде пубертата — малейший ворох чувств выкручен на максимальную громкость, скорость, остроту. — Вернулась… — она недовольно оборачивается к своим друзьям, пообещав выйти завтра ближе к восьми вечера. Откидывает назад распущенные светлые волосы, похожие на мышиный хвост. Я почти уверена, что она закатила глаза, потому что всегда так реагирует на мои визиты. Потому что я — враг, отрывающий ее от компании, от понимания среди сверстников, от свежего воздуха прогулки. Она как флот, поглотивший собственный флаг: отрекается от родной гавани, чтобы бороздить открытые океаны, самозабвенно отдаваясь горячим течениями. И ее компас взбешенный, стрелки крутятся вокруг своей оси, как сбрендившие часы. Она хочет идти на юг, но внутренний навигатор ведет не туда — в обратную сторону, в регресс, в яму. — Почему не связывалась? Почему не выходила на связь? — ругаюсь я, обходя нашу комнату и замечаю разительную перемену. Будто чего-то не хватает, что-то потерялось. — Где радио? — Без понятия, — раздраженно фыркает Кнопа, закинув ноги на стоящую рядом табуретку. Щелчок кусачек, отламывающий ей ногти под корень, вынуждает меня скривиться. Обрубки летят в разные стороны, падают на пол. — Не ври мне! Ты его куда-то спрятала, чтобы больше не общаться со мной? — выпаливаю, нависаю над ней. Выставляю вытянутые руки, опираюсь на стол, сдерживаю крик праведной злобы. Я пытаюсь ее защищать, я справляюсь о ее делах, я помогаю как могу, ради нее… Все ради нее. А она обрывает наш единственный канал связи. — Да. Да, я его выбросила, потому что ты меня достала! Это нельзя, то нельзя — ничего нельзя, и во всем я крайняя! Надоело выслушивать, сама торчишь где-то «там», и меня без конца поучаешь, — срывается, кидает щипцы на стол, подрывается со стула и встает во весь рост. — Сама умотала на маяк, а мне общаться теперь с кем? С этим прибором? Или папой? Посмотри на него! Она кивает на диван, где храпит будущий труп. Кожа желтая, кажется восковой. Его лицо впалое, рыхлое, землистое. Одежда превратилась в один грязный ком, шерстяное одеяло съезжает вниз. — Молодец, блядь! Я покупаю, а ты выбрасываешь! Ты сама хоть копейку заработала? — возражаю, всплескиваю руками, слушаю свистит закипающий чайник на плите. Как порыв ветра колышет ветки сирени за окном. — Я на маяк ради тебя ушла, ради того, чтобы у нас хоть какие-то деньги были!.. — Мученица! — злобно и язвительно бросает в сердцах Кнопа, отвернувшись от меня. Направляется в коридор, попутно завязывая шнурок на обуви. — А-то, я вижу, так собой не налюбуешься — такая вся хорошая, правильная, трудяга… Я не просила тебя об этом. Я вообще ни о чем тебя не просила! Инициатива ебет инициатора. А потом за ней хлопает дверь. Я кричу ей в след: «овца неблагодарная!.. вернись, кому говорю?!» Моя судьба — как доля всех отринутых, брошенных и опороченных матерей, которые перестали ожидать руку помощи. Тех, которые всю себя отдали во благо единственного ребенка, чтобы через года услышать режущую по рукоять фразу: тебя никто не просил так стараться. Маяк — моя крепость от всего, мое убежище от всех бед. Он же — та трещина на стекле, которую сначала никто не видит, а она расходится все сильнее и шире, пока поверхность не рассыпалась… Как золотой песок, попавший в механизм. Это красиво, но ломает шестеренки. На прощание мы тогда худо-бледно примирились. Я убедилась тогда в двух вещах: Кнопа не умеет извиняться первой, а мне пора присматривать другой способ заработка. Это в первый год моей службы все было гладко, но не потому что моя подопечная была не против или любила меня крепче — она была еще ребенком, она воспринимала все проще, не осознавая происходящего в том избытке чувств, какой присущ ей теперь… Отец иной раз, выходя из спячки и заставая наши перебранки, показывал на принесенный мной подарок, пробубнил: «ты думаешь… это… что ты куклами все поправишь?» Проблема в том, что моя Кнопа перестала быть дитем. В том, что при первом выходе на дежурство, отец обещал завязать с пьянством. Своим уходом я забрала у нее необходимый контроль, а наш родитель — все детство. — У тебя отпуск только через три месяца, — подходит, поясняет вместо приветствия. Ни объятий, ни радости, ни новостей. Спасибо, дорогая. Сама знаю, что ты меня не ждала сегодня, что ты мне не рада, что я опять мешаю тебе «налаживать общение» с ровесниками. А компания ее — кучка хулиганов, сжигающих мусор, покрышки, петарды. У всех лица похожи на крысинные морды: хитрые, бессовестные, угрюмые. Меня пугают не они, не эта орда босяков — меня пугает то, что Кнопу парадоксально тянет к ним. Не к отличницам в школе, не модницам — да хоть бы и сплетницам, — не спортсменкам, а именно к ним! К банде, у которых на лбу написано: этот — уже воровал, этот — дерется, этот — дружит с алкоголиками. Неужели с ними ей интересно? Чем они увлекают? Духом бунтарства? Знаю я эту вдохновляющую прелесть максимализма. Всем мешать, бездельничать, курить и пить, подражая старшим, громогласно объявлять себя «свободными» людьми — как коты, гуляющие сами по себе. А на самом деле в случае реальной проблемы бежать обратно к семьям, просить денег и укрытия, потому что набедокурили так, что привлекли ненужное внимание. Вот он — юношеский авантюризм, красиво замазанный словом «независимость». — Произошла внештатная ситуация, — рубанула я, пока мы топали к нашему бараку. Она смотрела вниз, попутно пиная камни и изредка покашливая, как начинающий курильщик. От нее не пахло табаком — слава богу, пока не взялась за эту пагубную привычку. Но с ее окружением до интоксикаций рукой подать. — Кто-то умер? — ты даже не представляешь, как точно выстрелила твоя ироничная усмешка. — Что-то вроде, — неопределенно качаю головой. Сжимаю в ладони ключ, разжимаю и снова сжимаю. Металл теплый от моего кулака. Врата в подъезд нараспашку, входные двери уже давно никто не запирал — красть друг у друга нечего, все поголовно обездолены. Всем наплевать на все. Безразличие достигло того абсолюта, когда чужие богатства не радуют, не вызывают зависти, не злят. Все в массовом психозе, все болеют сушняком — все в коматозе. Сидят, лежат, спят, бродят как призраки по лестничной клетке. И сама я здесь — как забегающий дух с наличкой в конверте. Перекантуюсь на неделю, постираюсь, оплачу накопленные счета (будто есть за что), распределяю на каждый месяц сумму в тетрадку — вся валюта остается у сестры. Один лишь раз оставила деньги отцу — тот половину пропил сразу, еще и весь подъезд угостил. Больше ему веры нет, надеги нет, защитника нет. Мы с сестрой были сами по себе, своя замкнутая система, свой фонд поддержки. Чем тщательнее вглядываюсь, тем явнее видно разницу. Она стала какой-то другой. Бледнее, мрачнее, молчаливее. Я бы сказала, потому что подросла, вытянулась еще больше, но нет. Вредная — да, есть такое. Но сейчас — что-то другое, будто она что-то знает, что-то такое ценное, важное, сокрушительное, но доверить тайну не может. С ней что-то произошло, я судорожно признаю: не углядела, не удержала, не справилась… Лишь дома я обнаружила — у нее температура. Спустя пару часов она свалилась с ознобом, жаром, лихорадкой.

***

Бросаю завязанный в узел пакет с пустыми бутылками в мусорный контейнер, жмурясь заранее от ожидаемого звона битого стекла. Но ничего нет, кроме глухого удара падения. Бак был наполовину полон. Отряхнув руки, прячу их в карманы толстовки с дырой на плече — швы разошлись, а зашить было некому и некогда. Мимо меня проносятся один дом за другим — как потемневшие, сгнившие, убитые в хлам зубы одного ряда, что вот-вот выпадут. Как старые матрасы, из которых выглядывают ржавые проволоки от пружин — лечь можно, даже вздремнуть, но есть риск напороться на торчащую арматуру или провалиться сквозь сгнивший пол. Наша улица — трущобы, — как тюрьма, с которой даже надзиратели ретировались под благовидными предлогами. Порядок эти места покинул так давно, что едва ли вспомнишь, был ли когда-то. Вроде, был… До моих лет десяти все казалось прилично и удобно. Может, всегда так было, просто я прозрела ближе к пубертату. У Кнопы сильные боли, ее лихорадит. Ее температура поднялась до рекордной отметки, грозилась выжечь кровь изнутри, загустить. Она похожа на пациента с малокровием — слабость, бледность, одышка, сонливость. Напихав ей анальгина, уложив в кровать и накрыв сразу тремя одеялами, я вдруг четко поняла — мы сами не справимся. У нее всегда была анемия. Она не понимала, врачи пожимали плечами, но мне не плевать. Причины расследовать неинтересно никому — ей самой в том числе, потому что «ходить могу, ничего не болит — значит, здорова». Пригласить на дом врача? Не придут. Единственная больница сама мало чем отличается от общего затухания — разве что, кажется чуть тише и чище, но под белой краской такая же грибница, прорастающая черными разводами, запах которой проникает в легкие и обещает астму года через два. Доктора приходят в свои кабинеты усталыми походками с опущенными головами: вытирают руки спиртом, перебирают карточки пациентов и повторяют одно и то же. Что лечиться надо вовремя, а не приходить, когда уже нечем помочь. Было бы смешно, если бы не было так грустно: ведь не долечивали как раз-таки они сами. Они посещают свою работу по инерции. Как зомби после смерти мозга, но на базовых инстинктах толпой пикируют к торговым центрам… У них украдена та же отмазка, что у комитета — финансирование такое скудное, что нет средств спасения. Мы все обречены. Мой последний шанс нашептался сам собой, намекнул о себе в виде перечеркнутого месяца на запястье. Князь же мало того, что губернатор города — маг, причем, целитель. Я знаю об этом, потому что об этом слышала моя школьная подруга, о которой нет вестей со времен выпуска из школы. Я пошла, потому что больше не к кому обращаться. Знаю, где находится его резиденция, потому что знает весь город — трудно проигнорировать слона в комнате! Башни светлого поместья сквозь верхушки лесополосы, проходящей на окраине города. Весь округ делает вид, будто не замечает, будто не существует — намеренно отводят глаза, чтобы в лишний раз не растрепать себе нервы, не пробудить бессильную злобу, не кинуть вслух какую-то колкость. Его поместье как спящая красавица за терновыми кустами, которую никто не идет будить. Как будто таких смельчаков, идущих снимать проклятие столетнего сна, ждет такая же печальная участь, как тех рыцарей из сказки — сгинуть в колючих лианах. Тот замок — как жезл меж границами двух измерений. Вроде, в черте убогого поселения, и в то же время — так отстранен и далек, что иной раз чудится миражом в пустыне. А окружившая его лесистая местность как лабиринт без Минотавра — бродить жутко, кажется, что кто-то наблюдает и идет следом, а на самом деле пугаешься собственных шорохов, путаешься, теряешься, выбиваешься из сил и разворачиваешься. За всю свою сознательную жизнь не слышала ни одной истории, будто кому-то удалось дойти до княжеских угодий. Но почему-то я себя заверила, что мой случай — исключительный. Потому что метка, потому что на карандаше, потому что лично видала хозяина — глаза в глаза, значит, отметились. Он даром, что ли, чудотворец? Наверняка мое вторжение учует, заметит, ощутит. — Я же говорила тебе застегнуться! Что теперь, что теперь? — суетливо сную из одного угла комнаты в другой, хватаясь за виски. Градусник с отметкой 40,2 лежит на подушке рядом с сестрой, уставившейся измученными очами в потолок. Она считала трещины, чтобы отвлечься от внутреннего вулкана, именуемого горячкой. Это не просто простуда — сама знаю. Это что-то другое: инфекция, грипп, ангина, пневмония… Ее не отведешь к врачам, ей не вызвать никого на дом. Обеспокоенная, я не могу ни уснуть, ни присесть. Мне оставалось только жевать булки одну за другой, потому что в еде — мой единственный способ успокоения. Ем почти неосознанно, на ходу, почти не чувствуя вкуса остывшей сдобы — руки в масле, губы в жире. Фигура в кратких отражениях зеркала — немного заплывшая, смазанная, зыбкая. Еще год в том же темпе, и она станет совсем обмякшей. Когда я задумываюсь об этом, то переживаю еще сильнее — от переживаний ем еще больше. Это замкнутый круг, карусель прямиком к желейной консистенции. Есть как бы нечего, но некоторые полнеют. Нас заполонила синтетика — по вкусу как натуральное, по сути — наполненная стероидами. — Просто простыла… — отрицает очевидное та, постепенно забываясь во сне. Я паникую, я спотыкаюсь о пакет с собранными после отцовских кутежей бутылок. Он не участвует в нашей сцене. Он просто спит за столом, как и всегда. Потому что он давным-давно выбрал забытье, нежели борьбу. Он выбрал быть счастливым ценой нас. Я не прощаю ему этого эгоизма, потому что в моем понимании ничто не обоснует пьянства. Ничто, будь то даже скорбь… Мать оправдывала, я — нет. Я ступаю по тропе сквозь покосившиеся поля крапивы, готовой уйти на покой в преддверии сентября. В наших краях первый месяц осень — штормовой сезон, скоро все зальет водой, мы будем тонуть: кто-то должен будет ежедневно мыть пол в нашей квартире, потому что фундамент пробит настолько, что спокойно пропускает внешнюю сырость в виде серо-грязных луж. Идет дождь, гремит сухая гроза как треск отломанной ветки. Ускоряю шаг, потому что рассчитываю дойти быстрее, потому что усугублять ситуацию еще одним больным человеком — недопустимо и смертельно опасно. Если не я, то кто выходит? Кто поможет Кнопе? Я уже бросила ее один раз. Бросила, когда ушла работать на маяк. Второй раз такого не будет. Даже если ты, Князь, посмеешься мне в лицо на мою просьбу, то я хотя бы буду точно знать: я пробовала. И никто никогда не посмеет сказать мне, будто я не пыталась идти даже по самому трудному пути, чтобы разрешить дилемму. — А это у тебя… Это что? Ты что, к этим… — отец в полусне указывает на мою руку кривым пальцем, заметив сквозь мутный проблеск мое клеймо. Выбрался в кои-то веке только для того, чтобы меня укорить. Не пытайся играть в обеспокоенного родителя — лучше бы позаботился о младшей, пока старшая пашет. Но нет же, стоило выйти из небытия хоть на минуту — даже ее он тратил на ерунду. Я раздраженно выдыхаю, убирая пустой граненый стакан в забитую посудой раковину, демонстративно дав понять: мне алкаши, пускай даже родные, не указ. Он не в том положении, чтобы предъявлять. Не будь у тебя этой отвратительной, разрушительной, выжигающей изнутри весь стыд, аддикции, тогда могло бы не быть этой метки. Не была бы смотрителем, не увидела бы своими глазами чужую гибель в море, не встретилась бы с Князем и — следовательно, — не обзавелась бы этой маркировкой. Это все ты, папа. Он ненавидел Братство так сильно, что порой задыхался в злобе. Кашлял, краснел, бил бутылки. Он говорил, что эти должны молить его о прощении. — Лучше спи, не беси меня, — процедила сквозь зубы, развернулась, натянула на ноги старые, затасканные ботинки с рваной подошвой. Схватила пакет и рванула наружу с определенной целью — добраться до правителя. Это будет также абсурдно и отчаянно, как одной женщине в нашем городке не позволили похоронить мужа, потому что тот участвовал в бунте — ей намеренно завысили цену выкупа места на кладбище. Не из жадности. Просто в назидание, чтобы неповадно было: собаке собачья смерть без права на нормальные проводы, отпевания, крест. И в своей безысходной ярости она пошла на то, на что бы никто не решился — она не занимала деньги. Она просто выставила покойника в гробу прямо перед зданием комитета. Села рядом и сказала: «мне некуда его девать — делайте что хотите». Цинично? Грубо? Да, но своему времени свои нравы. И его похоронили. Уступили, дабы не обострить общественное мнение. Нервы у всех в комке. Это урок — Братство не жаждет крови, оно прощает, но оно злопамятно. Мой поход — напоминание о том поступке. Лечь костьми у подножия княжьего угодья, выставить маркировку на руке и сказать: «отметил — помогай, я обратно не пойду несолоно хлебавши». Лесной коридор похож на мокрый позвоночник змеи: деревья подобны затемненным хребтам, по которым катится вода и остывает у корней. Я иду среди них, путаясь в сломанных ветках, прислоняясь от усталости то к одному древу, то другому. Покачивает, как шатающегося с утра бражника, идущего в неизвестном направлении. В моих ботинках целое болото, я промокшая насквозь, волосы превращены в колтуны, пальцы немеют от холода, краснеют. Превращаются в задубевшую кожу. Я замечаю одно упавшее дерево с вырванными корнями, перелезаю через него и думаю: кажется, я уже в третий раз сталкиваюсь с ним… Похоже, будто просто брожу кругами. Это как бесконечная и долгая дорога, когда пункт назначения по внутренним подсчетам уже пройден, но никаких указателей, отметок, ориентиров не было… Ни попутных автомобилей, ни встречных — никого. Бензин заканчивается, а путь — нет. Как будто застреваешь в лимбе, вынужденный переживать один и тот же цикл, но ресурсы не восполняются. Утомленная, вымокшая, обессиленная. Опускаюсь на то самое поваленное дерево, закидываю на него ноги, сама того не замечая, прислоняюсь головой, заваливаюсь набок. Да, Князь… Метку оставить — в этом ты горазд, это ты быстро. А как соизволить услышать просьбу страждущего — вот тебе проклятие леса, вот и плутай. Немая подначка, смешок в духе: «твой крестовый поход — это нездоровый энтузиазм или абсолютная, тупая наивность». Едва я опускаю веки, как слышу где-то вдали глухой собачий лай.