Притворство

Не знаю, во что я вляпалась, но уже осознаю, что сухой из воды мне не выйти. И не потому, что я слишком много знаю, а потому, что есть недруги, которые не выпустят. Раз ввязалась с азартом, вошла в игру, сунула нос — теперь строго до конца, до жертв, до травм. Как вышло так, что я сижу сейчас в шкафу, запершись наглухо, обливаясь липким потом, с трясущейся рукой, отсыревшим во влажных пальцах конвертом, таящим письмо Кнопы? Знала же, что его прячут от меня, его скрывают! Вопрос в том, что за компрометирующая правда зарыта в строках сестры? И удивительнее всего — я нашла его там, где меньше всего ожидала. У Груши. У той, кто изредка ночами пробиралась ко мне, прикрывала окна, заботливо поправляла одеяло. У той, кто плакала на моём плече над тяжкой долей, кто кормила меня исключительно полезными продуктами, отчего моя фигура воистину становилась лучше. У той, кто желала спасти меня любой ценой от недобрых воздействий Князева, обещала защиту, дарила свои украшения, называла первой и лучшей подругой за всю жизнь — иных не было из-за затворничества под мантией деспотичной бабки. И она же отняла у меня возможность получить ответ от младшей. Ведь характерный конверт с неведомым адресом и фамилией Кнопы — нашей фамилии, — был мною обнаружен в одной из верхних тумбочек её туалетного столика. Одно из двух: либо правда так страшна, что Грушева из благих побуждений стремилась ее сокрыть, либо в словах моей младшей сестры есть что-то такое, что ломает весь её образ в моих глазах… Та, кто всю жизнь жила под гнётом Верховной ведьмы, наученная лишь угождать и быть полезной из последних сил. Та, единственное отличие которой от жестокой и свирепой бабули в том, что она трусливая. Может ли этот страх быть банальным ужасом разоблачения коварств и злодеяний? Князь оставил размытую, но очень полезную подсказку касательно личности своей ключницы. Та, у которой нет никаких способностей, — не потому ли отпущена своей бабкой в конечном итоге? Не потому ли предпочла спрятаться за должностью секретаря? Не потому ли её собственная мать выходила замуж против воли, терпела и сорвалась, найдя любовь среди простых людей? Всё стягивается к тому, что Груша ведёт свою партию, уравниваясь с адептами Братства, при этом не имея никаких преимуществ, кроме громкого родства со своей каргой, поднявшей весь магический строй на ноги. У меня затекают колени от неудобной позы, но пошевелиться — как сдвинуть гору. Они не должны узнать, что я здесь, вблизи, что всё слышу, всё чувствую, что я обнаружила и выкрала письмо из её ящика, послушав совет Ткача вопреки своему неверию и отвращению к его персоне. — Ты зол? — волнительно и чуть ни плача уточняла экономка, перебирая собственные руки, сплетая пальцы, выламывая, обливаясь ледяным страхом, сковавшими все тело. — Нет, — почти рыкнул стоящий перед ней Князь, перебирая верхний отсек комода. Шуршание бумаг, лязг склянок, баночек и украшений в распахнутых шкатулках. Любая найденная бумажка бегло перечитывалась и летела на пол за ненадобностью — бессмысленный шелест, как эхо его раздражения. — Точно? — попыталась сгладить обстановку брюнетка, не смея остановить обыск и даже шагнуть навстречу своему руководителю. Разница в их статусах не была бы столь глобальной, будь она настоящей ведьмой. Но она лишь фиктивна: отрезана от влияния своей женской династии, вынуждена держать субординацию, глотать обиду. — Точно, — бросил через плечо мужчина, открывая следующий ящик. Всё заново: тот же алгоритм, та же тщательность. Каждая коробка, каждая записная книжка. Он не видел её лица, но ощущал кожей: она злится, нервничает, заранее сожалеет о том, что уже совершено. — Тогда перестань уже рыться, я же тебе говорю, никакого письма у меня нет! — выпалила она. По лицу скользнуло судорожное злорадство, будто она выдала себя на миг, и тут же пожалела. Господин уловил перемену. Выпрямился, встал вплотную. — Я не верю тебе. Ты слишком сильно завралась, — почти шипение, почти угроза. Он еле сдерживал зверя внутри. Рука на уровне её лица заторможенно поднялась, сжалась в кулак, чтобы в бессилии опуститься. Слишком просто ударить, но сложнее найти компромисс. — Сначала намудрила с этим приворотом, потом повесила замятую убийственную историю на меня. Та же схема — влезла к ней в друзья, чтобы манипулировать, пытаешься отговорить её от побега, топишь её в наших проблемах. Письмо её сестры ты спрятала, больше чем уверен, ты прочла его до дыр. Он замолчал, и в немоте звенело только его тяжёлое дыхание. И дрязг амулетов бирюзовых оттенков. И ты прав, Князев. Проницателен, научен, возможно, на собственном опыте. Ведь найденный мною конверт был вскрытым. Она отрицает уперто, до победного, как баран в стену рогами, хотя знает же, знает что тот не ошибается, что найдет в конечном итоге это чертово письмо — не найдет, ибо оно у меня, только никто из двоих об этом не осведомлен. Я не двигаюсь, как будто не дышу, сдираю только зубами корку сухой кожи с губ. И слушаю, не веря происходящему. И вспоминаю, какова была реакция, фразы, жесты Ткача, когда он понял из моей пылкой тирады в его сторону, что я введена в глубокое заблуждение. Досадное недоразумение. Казус взаимоотношений сего гадюшника.

***

— Хэппи, как здорово, что ты здесь! Подсоби мне, — из дверного проёма выглядывает вытянутая голова Ткача. Долговязая фигура размыта в мигании лампы, висящей в кладовке, и походит на того тонкого, длинного человека из детских страшилок, что прячется среди сосен, сливаясь с ними. Похищает детей, если посмотришь на него, обнаружишь, ужаснёшься. Глядя на княжьего финансиста, легенда обрастает жуткими прикрасами. — А сам не справляешься? — недоверчиво выгибаю бровь, намереваясь прошмыгнуть мимо поскорее. Не будет же он, в самом деле, бежать за мной? Просить помощи. Одно из важнейших правил, коему учат детей: взрослый человек никогда не обратится за подмогой к ребёнку, потому что любой другой достаточно компетентен, чтобы управиться с проблемой. — Тебе сложно, Хэппи? Это на минутку, не более! — мне не нравится, как настойчиво он завлекает меня в закрытое пространство, которое знает лучше, где мог расставить капкан, где он — хозяин, а я буду запертой изнутри жертвой. Не нравится, и всё. Но отказаться и открыто убежать прочь было бы хуже, чую: хуже. Прослыла бы совсем дурной. Параноик, шуганная, впечатлительная. — Господи, ладно! Что там у тебя такое, что ты не можешь без меня…? — не успеваю договорить, как он перехватывает мою кисть, втягивает внутрь, увлекает прямо в полумрак мутного луча навесного светила. Правило об отказе в помощи взрослому со стороны ребёнка существует недаром: сколько было случаев, когда похищали детей именно так? Это стандартная схема, рабочая, проверенная годами. Я слыхала среди сплетен историю, как один мальчишка пошёл за местным дурачком по той же модели, обнаружил останки других в подвале дома, вырвался и убежал. Заперся дома, но полоумный психопат из этого подъезда имел запасные ключи, обещал, что всё объяснит, что его неверно поняли, что его не стоит бояться. Под звуки проворота отмычки перепуганный ребёнок прячется на балконе, слушая, как недоброжелатель шаркает из комнаты в комнату, заглядывая под кровати и распахивая шкафы. Ума тому не хватило залезть на галерею — мальчишка выживает, но всю оставшуюся жизнь сторонится безобидных юродивых. Я не успеваю даже среагировать, хотя внутри уже сжимаю кулаки и готовлю колено, чтобы вырваться, бодаться, кусаться. Мои габариты позволили бы, но цепкая рука цыгана оказалась сильнее — удивительно крепче, чем можно было предположить по его виду. Жилист, но хваток. Во мраке кладовой прохладно, пахнет ветхими тряпками, сыростью и затаившейся плесенью — будто здесь уже кого-то заживо хоронили. Слышится шум железного ведра, сдвинутого нашей борьбой, упавшей швабры, хлопка двери, его порывистого дыхания — так бешеный пёс дышит, загнав жертву в угол. От него веет табаком и пряным имбирем. Его пальцы стиснуты у меня на горле, затылок впритык к шероховатой стене; колено меж моих, чтобы не взбрыкнула — я в тисках, я в полном дерьме, я снова приговорённая кем-то посторонним, кто не уверовал в допрос. Сначала его губы тычут мне под глазом, промахнувшись с намерением. И он исправляет оплошность, перемещаясь ниже, находя мои. Всё настолько нереально и неправильно, что я чуть не задыхаюсь от изумления, ненависти и обиды — словно мне в горло затолкали кляп из чужой воли. Я глухо кашляю, но его ничего не остановило — ни брезгливости, ни категоричности, ни сомнения. Первый поцелуй — быстрый, колкий, беглый, будто проверка лояльности. Второй — настойчивее, злее, нервнее; а третий стал последним эшелоном моего оцепенения, за которым следует воля к атаке. У меня во рту привкус лимонного леденца, проглоченного им несколько минут назад, терпкость табака и лафита — пригубить в компании жены не отказывался, я помню, видела. И вид у него такой, будто опять не спал по двое суток. Будто мне хочет сказать, что из-за меня больше не может отключиться. Какая мерзость… Я кусаю его за кончик языка. Так, что едва не прогрызаю сама, хотя он пытается отстраниться, громко мыча от жгучей боли, от вкуса железа, от моего ответного удара. Почти незаметно, тихо, себе под нос цедит сквозь зубы, вырвавшись из гнета моего ответного сопротивления: «Чертова ведьма, ещё заплатишь за морально-физический ущерб…» А я вспоминаю ни раньше, ни позже крайние слова моей одноклассницы. «Никогда не связывайся с женатыми». Я и не связалась бы, да кто предупредил бы меня, что они сами полезут! — Не сработало, — черта между ликованием и разочарованием слышится в его аккордах, словно игра в догонялки. Будто он что-то выведывал, но я не раскололась, отчего он одновременно гордился мощностью моего духа и негодовал из-за провальности чужого указа. — Что не сработало? Выпусти, черт! Так и знала, что нельзя было заходить, — он отпускает мою шею, проводит языком по кончикам своих пальцев и улавливает алый след крови, хмурясь и кривясь. — Больно, да? А Груше каково, а?! Уже не пытаешься скрыться, совсем берега попутал — стыд потерял! Лезешь ко мне почти прилюдно! А она плачет из-за тебя, выгораживает, старается из всех сил, а ты?! Гадости ей говоришь только, еще и ходок налево — да не с кем-нибудь, а со мной! Зная, что мы с ней подруги!.. Гниль, просто гниль. Отпусти и вали! А самое неприятное ко всему прочему: в ходе соблазнения мне не досталось ни комплимента, ни толкового знакомства, ни шоколадки для приличия. Я будто не просто дешёвка — дешёвки хоть дёшево стоят, а у меня никакой цены нет! Ноль. Без сдачи. Можно даже не мелочиться. Почему всегда так было? Почему все кавалеры, что вились вокруг Зайцевой, задаривали её подарками при мне, ни разу не смутившись тому, что я такая же девушка, как и она? Почему ко мне — отношение как к запасному колесу: знают, что есть, но проверяют, только когда проколется основное? Даже сейчас. Со мной достаточно приворота без пояснений, достаточно чуток подмигнуть, зажать за углом, не давая ничего, кроме чувства опороченности и никчёмности. Черновик, в котором проверили перо, а потом выкинули. Со мной не нужно церемониться, правда? Хоть чуть-чуть, хоть каплю — и того не сделают! Стало тяжело, гадко и горько. Почему со мной так? Возникает желание зарядить ему по физиономии, вмазать со всей дури, одарить жёсткой оплеухой: сам ты дешёвая блядь, понял? Но тот меня огорошил, удивил, заставил внутренний огонь погаснуть и затрещать углями. Как сырые дрова. — Груша-то что, расстроится? С чего бы ей? — он на минуту буквально затихает, внимательно оглядывает с оценкой, понимает, что я искренняя в своём порыве, в своём заблуждении. А потом вскидывает брови, не в силах подавить ехидную усмешку осознания. — А, оу… Кажется, я понял, е-мае… Вот это да. Обалдеть, превзошла саму себя! — Что не так? — вздернув подбородком, я готовлюсь сама его перехватить, вытрясти правду. Ту, о которой сама начинаю догадываться, но не принимать. — Ты мне не скажешь? Ты что, ржешь? Что ты молчишь, зараза?! Не заставляй меня умолять — мне на колени, что ли, встать? — Оу, это так вульгарно… — отшучивается тот из последних сил, подавляя собственное замешательство от сложившейся путаницы. — Ты лучше позолоти ручку, хочу удостовериться. — Приворот это, что там проверять-то? — моя рука в его тонких пальцах, перевернутая запястьем вверх с задранным рукавом. Речь не о том, что я прощаю выходку и попускаю ее — речь о том, кто здесь гораздо более опасен для меня. — Приворот? Приворот сейчас пробовал ставить я, между прочим. Проверил, — щурится лукаво, тянет тонкие губы в полуулыбке снисхождения, будто жуёт или облизывается, смакуя собственную кровь от боевого крещения нашим поцелуем, будто бы нежеланным ни мне, ни ему. — А что, о привороте тебе тоже Груша сказала? Фу, и ты что, повелась? Я вот теперь окончательно убедился, что твоё клеймо, метка (или как ты это называешь?) — это твой щит! Заговор на высочайшую защиту от любого магического сглаза, только представь! Тебе на Князя молиться нужно за такой подгон… С такой штукой тебе незачем больше утаивать родное имя. — Но Груша мне говорила… Но ведь… — растерянно лепетала я, из-за чего Ткач раздражённо закатывал глаза и выдыхал. Потому что не мог расслышать, но стены кладовой не терпят громких и чётких фраз. — Если ты не можешь поверить мне, то поройся в ящиках у Груши. Увидишь, там найдется что-то поинтереснее, чем у Князя в столе, — выдал он столь уверенно, будто знал о моём неприглядном поступке. Будто знал, что я копошилась у Князева в вещах, а теперь кинул мне это известие как ультиматум или шантаж — одно из двух. — Я не буду рыться в ее шкафах, это подло! — последняя попытка сделать вид, будто я не поняла, будто ничего подобного не делала, будто он ошибается на мой счёт. А тот в лице не изменился. Любуется, словно тявкающей собачкой на поводке непонимания происходящего, оттого лишь смешнее. — По́шло. Брось, ты как будто задумывалась об этом, когда рылась у Князя? — без тени стеснения поясняет, ловит моё замешательство, пользуется им. Хватает меня пальцами за нос, почти что дружески потрепав. Символизм сюжетного поворота, в который я угодила с его слов. Эдакий твист, где всё произошедшее теперь звучало иначе, с другой трактовкой, с другим подтекстом. — Не переживай, я никому не раскрою твой секрет — наш, да? Сделки «секрет за секрет», на мой взгляд, самые честные и чистые! Груша рассказывала, что муж её обворожил на светском рауте — мол, ухаживал красиво, осыпал комплиментами, дарил цветы. А бабка, старая грымза с раскаленным нравом, сразу окрестила его «недостойным их родства». Добротный средний класс, так ведь говорила? Средний, да не высший. Вот уже пять лет она замужем вопреки. Что с Князем бывает трудно. Она назвала его «кобель». В ее руках разбился бокал, когда она поняла, что мы вернулись в поместье под локоть. Вдвоем. Она ходит с его бумажками, управляется по поместью, странно пререкается с Ткачом, вечно носится по первому зову. Князь слова «экономка», «ключница», «старшая по дому» произносил в своей интонации так, будто подыгрывал ей с налётом насмешки и тяжёлой, почти осязаемой иронии. Каждый раз — будто невидимую сцену разыгрывал. И в конце концов — у неё кольцо на пальце. А у Ткачёва я его никогда не замечала. Зато у Князева было, хоть и на левой руке… Всё сходится, всё гладко и сопоставимо. Только вразрез с ее словами — и только-то. — Один вопрос, — обратилась я в последний раз к ворожею, ухватив за тяжёлый, широкий рукав. Тот обернулся, будто клюнул своим орлиным клювом — движением резким, хищным. Южанин с горбатым носом, украшенным едва различимым поперечным шрамом, заметным только вблизи. Былое начертало ему явно нелицеприятную историю становления. — Что? — резко, не без насмешки переспросил он. Остановился, приоткрыл дверь каморки, словно собирался скрыться, оставив меня с неотвеченным вопросом. — Как вы познакомились с Грушей? На светском приеме же? — я боюсь спросить прямо, мне было страшно услышать ответ даже на этот, казалось бы, безобидный вопрос. Неужели она врала? Неужели так долго и усердно вела меня кривой стороной? Зрачки у меня хаотично заскакали, кровь застыла в жилах, волосы, кажется, вот-вот встали бы дыбом. — Ха-ха, что? — раздался смешок: то ли изумления, то ли откровенной издевки. Ворожей перехватил мою руку, вынуждая разжать пальцы и отпустить ткань его одеяний. Отвёл кисть в сторону с небрежностью искушённого зрителя, привыкшего к подобным драмам. — По богемным мероприятиям я не таскаюсь. Там же как на поминках с престарелыми — все такие важные, надутые, умора!.. Словом, я отвлекся. И с Грушей я познакомился уже здесь — такая женщина, такая опасная, ух! — он прищёлкнул языком, и в голосе его послышалось нечто среднее между восхищением и предостережением. Он вышел наружу, впуская тусклый свет дня. В коридоре зажглись тени, освещая лабиринты поместья. Где-то неподалёку наблюдали доберманы, виляя хвостами в ожидании обеда, их взгляды скользили по нам с ленивым любопытством. А потом Ткач окончательно добил меня, утвердив страшную догадку: «Не завидую им обоим — вот, что бывает, когда один другого принуждает к браку. Невроз на неврозе! Смотри и мотай, Хэппи — не вздумай повторить, трюк выполнен профессионалами». — Ты это заслужил! — взрывается она, всхлипнув слезами гнева и отчаяния. Тычет пальцем ему в грудь, наседая коротким, кротким, робким полушагом, будто хочет пробить его броню. — Это ты носишься со своим прошлым, как дурак с писаной торбой! Это ты крупно облажался, ты первым начал! И теперь недоумеваешь, почему я справедливо её предостерегаю от тебя? Ты меня опорочил, ты знал кто я такая!.. Я — не та женщина, которую бросают! — Разумеется. Ты права. Только ты за каким-то боком тащишь в чужой огород свои грабли. Любимые грабли, к слову, иначе не наступала бы на них с таким завидным упрямством, — ее кисть отводится в сторону его махом руки, почти что отбрасывается, откидывается. В их жестах пылает негодование двух опороченных, уничтожающих друг друга любовников, что когда-то делили одну постель, а теперь делят обоюдную ненависть. — Это ревность?.. Точно, она. Ты? Ко мне? Или к ней? Их перебранки — почти такие же, когда короли увлекаются придворными дамами, одаривают, сдвигают всё королевство ради ее улыбки. А потом затаивают отвращение за то, что из-за нее произошел раскол в собственном замке. Роковые женщины не живут долго и счастливо — закон цивилизаций, узнаваемый в каждом углу мира. Но эти двое не короли — они два фокусника, которые забыли, где спрятали кролика. — Наконец-то, — чуть ли не шипит стоящая перед ним, сверкая исподлобья морозом лазурных очей, заполненных скользким слоем распадающейся падали. Она вздёргивает подбородок, упирает руку в бок, принимая боевую стойку. — Наконец-то дошло! Мне не нравится, как ты чересчур опекаешь её. Это просто унизительно и неуважительно ко мне с твоей стороны! Я тебе намекала, сними заговор, и пускай уходит! Или поясни свой интерес. Но ты предпочел ничего не объяснять и, что хуже всего, дразнить меня в нашем-же доме. — И ты выбрала тактику: дразнить меня в ответ? Теперь бесишься, что я не реагирую. Хм, и как далеко ты готова зайти? Что будешь делать, когда твои легенды начнут опровергаться одна за другой? Выкручиваться? — с нервной насмешкой бросает Князев, доставая из кармана флакон с прозрачными гранулами. Подносит к носу, быстро вдыхает. Его стимулятор, нюхательная соль — относительно безопасный способ держать себя в ясности и трезвости при тотальной усталости. Но вены на висках вздулись, дыхание стало чаще. — Ты не только лживая, ты ещё и недальновидная. Потому что не согласовываешь свои басни ни с кем, рассчитываешь на авось. Потрясающе, что твоя… испытуемая до сих пор ничего не заподозрила. Это спортивный интерес? Или какая-то новая цель? — Перестань нюхать свой нашатырь, ты уже трижды сжигал слизистую, — резко переводит тему внучка Верховной, кивая вбок головой и разнося по хоромам мелодию изумрудов в своих висящих, громоздких серьгах. Она достаёт в ответ свой портсигар, трясет перед ним как орудием убийства. — Ещё мне что-то о курении говорит… — Хватит выделываться, — он обходит её, распахивает новый отсек другого столика. Возвращается к поискам затерянного в чертогах её покоев послания — ответа моей младшей сестры. Шкатулки летят на пол, содержимое рассыпается веером. — Знаешь, по какой бы причине тебя ни пробило — не суть. Я не в обиде, мне не в новинку твои причуды — каждый же развлекается как может! Мне это неинтересно. Но через пару дней я отправлю Ольгу в райцентр от греха подальше. И мы забудем о её существовании. Особенно ты. — А вот мне интересно! — не отстаёт та, увлеченная мандражем. Раз уж начался столь сложный диалог, ей хотелось прийти к каким-то выводам, урвать кусок истины, которая оставалась непостижимой даже ей — при жизни вблизи, при постоянной слежке, при всём её чутье. — Почему именно она? Защита — не кому попало, а именно ей! Так не бывает. Это не жалость, не симпатия, не сиюминутный порыв, Князь. Что это? Для чего? Кто она такая? Мона Лиза для души? — Думаешь, заслуживаешь знать? Захотел, и вручил. Я же не у тебя, в самом-то деле, должен был разрешения спрашивать? — подначивает тот, испытывая её терпение на прочность. Он знал, что та сгорает от любопытства и бешенства от незнания, но усиливал эффект, приправлял, мариновал, чтобы вкушать с упоением во время ужина. — Может, влюбился с первого взгляда? Ну, это же тот ответ, которого ты ждёшь? А возможно, тебе назло. Может, всё сразу, пока не определился… И если определюсь — тебе, все равно, не понравится. Однажды я услышала музыку из покоев Грушевой. Тонкие, дребезжащие ноты пробивались сквозь дубовую дверь, точно свет сквозь щели ставней. Я постучала — и мелодия оборвалась, будто её отсекли ножом. Она распахнула дверь сама, впустила меня с какой-то виноватой поспешностью, любовно провела пальцами по грифу скрипки, сжимая в другой руке смычок. Я вскоре поняла: Груша играла, когда ей было плохо. Когда возвращалась от бабки. «Отдала меня в музыкальную школу, как будто зубрежки было мало», — с меланхоличной усмешкой дрогнули её губы. Она легко провела смычком по струнам — и полился звук. Талантливо, красиво, умело. Сама богиня искусств снизошла в эту комнату. — «Зато моя игра на скрипке была единственным, что эту каргу хоть немного усмиряло. Наверное, единственный повод для гордости… Муж подарил мне новую, как скромный подарок к помолвке. Под заказ, правда, прелесть?» Она смотрела на меня с такой надеждой, будто вымаливала одобрения, будто я могла освятить этот жест, эту скрипку, эту её жизнь. Я кивнула и сказала лишь, что хотела бы послушать что-то ещё в её исполнении. Ведь живую музыку я слышала так редко: пьяные запевания и шуршание сквозь помехи в радио — это не в счёт, это мёртвое. Ключница отметила, что давно не практиковалась, но кое-что до сих пор помнит. До сих пор живо. До сих пор на автопилоте. И вот пальцы сами верно берут, водят, творят. А в то же время она случайно оговорилась, что Ткач слишком скуп на дары, что он вообще человек прижимистый, приземлённый. Как я сразу не заметила несостыковок? Ведь она временами роняла такие намёки, которые могли бы уличить её во лжи, если бы только я задумалась! Но я не задумывалась. Я подкупалась её поддержкой, стараниями, хлопотами, заботой. Какая же я дура. «Ах ты так, да? Ты из-за тех фотографий сердишься, из-за письма, да? Хорошо!» — порывисто выплевыва лгунья, доставая из чехла скрипку. Она разбивает инструмент, что был дорог ей прежде. В щепки, в труху, в ничто. Звон струн — как крик раненой птицы. Глухой удар — как взорванная мина на спокойном поле. Как одиночная волна-убийца, что возникает от схождения в одной точке двух штормовых потоков. Она является внезапно, быстро разрушает, топит своим могуществом всё, что оказалось рядом, вносит хаос и моментально стихает. Как вспышка на несколько минут, оставляющая в океане лишь обломки, крики, трагедии. Такие волны считались вымыслом, ведь не укладывались в математические модели ни происхождением, ни поведением… Их зафиксировано менее десяти. «Мы в расчете?» — порывисто дышит Грушева, продолжая сжимать шейку разбитой скрипки. Той самой, что подарена мужем. Она смотрит немигающими глазами на Князева, выжидая его отдачу. А он как тот самый вымотанный от отношений человек, что подпевает в уме: очередной скандал тебе не поможет. — Не жди, что я подарю тебе новую, — холодно отзывается на её приступ Князь, вальяжно поправляя очки и открывая последний ящик её туалетного стола. — Где письмо? Не томи меня. Быстрее найду — быстрее покончим с этим недоразумением. — Нет у меня никакого письма, ясно? Я его сожгла! Да, сожгла, как фотографии твоей мёртвой невестки, которые ты прятал от меня! — выкладывает она все свои исповеди, отбрасывая обломок, оставшийся зажатым в руке после погрома. Тот бьётся о шкаф, отзываясь у меня в ушах громким, крутым ударом. Фак. У меня будут большие проблемы, если кто-то из них решится заглянуть за створки. А там я, на корточках, с тем самым посланием их раздора. — Почему я не удивлён? — флегматично констатирует ставленник Братства, перебирая собственные амулеты на груди. Его обереги. Должно быть, от собственной супруги. Или от её властной бабули. — Страшно, когда правда вырывается наружу? Уже молишься Дьяволу, лишь бы сохранить лицо? — Перестань разговаривать со мной, будто я единственное чудовище в этой богадельне! — бодро трясёт головой голубоглазая, всплеснув руками и носком туфли откидывая один из кусков раздробленного инструмента. — Громко сказано, — парирует тот, захлопывая последний проверенный ящик. Сам косится в сторону её кровати, думая, не найдёт ли искомое под подушкой. Груша же помнит: под периной у неё ничего нет, кроме ножа. — Не чудовище. Просто змея. Лживая, скользкая и подлая. Я в этом давно убеждён. Каре-коньячные глаза точат лезвия о её сердце, впиваясь в морскую гладь очей визави. Она сворачивает губы уткой — так привыкла делать в моменты растерянности и негодования, когда внутри всё кипит, а снаружи нужно сохранить хотя бы видимость контроля. — Давно ли? — уточняла, будто ее поймали споличным. Застукали с любовником, но обошлось без скандалов, ведь обманутый все знал. — Вскоре, — спокойно поясняет колдун, устало выдыхая, будто в сотый раз повторяет одно и то же. Голос его звучит ровно, но где-то на дне — едва уловимая трещина. — После нашей помолвки. — И не говори, что наш брак не был тебе выгоден! — заводится по новой внучка ведьмы, подлетая впритык к господину. Она хватает его за локти и трясёт, не обращая внимания на промелькнувшее в его чертах презрение. Тень брезгливости, которую он даже не пытается скрыть. — Если бы не я, если бы не наша помолвка — ты бы не отделался легким испугом. Согласись, а? Не будь меня и влияния Верховной, ты бы сгнил где-то в изгнании, а твоя семейка носила бы позорный колпак! Ни в одно достойное общество не впустили бы никого из вас. — Да, да. Ты умница. Спасительница моей судьбы, святая Дева Мария! Так лучше? Ты даже не представляешь, как меня твои концерты заебли, — его голос режет воздух, как тупое лезвие по стеклу. Его бас дребезжит и вибрирует как после удара кулака по столу или стене. Кажется, будто Груша впервые за столько времени удостоилась чести увидеть его в бешенстве. Он перехватывает её руки, стискивает запястья. — Я пять лет твои истории умирающего лебедя слушаю! Я в собственном доме заложник, я пять лет не могу распорядиться собственной жизнью! Это ненормально, ты понимаешь? И ещё хуже то, что я не причастен к тому убийству — и мы оба знаем это. Он стряхивает её руки, почти отшвыривает мнимую колдунью от себя. Движение резкое, полное отвращения и ненависти. «У нас была честная сделка, Груша. Я получил неприкосновенность, обвинения формально аннулированы. Формально. Ты получила меня, как и хотела. Тоже формально. Ты получила свой статус замужней, ты успела в свой последний вагон — я подыгрываю тебе на каждом светском выходе. Я поддерживаю твою ложь. Что тебе не так, что тебе не нравится?» — Для чего ты якшаешься с этой оборванкой, Князь? Чем она меня лучше? Потому что моложе, да? Потому что она с твоей родины? Ты… Хочешь заменить меня ею?! Ты хочешь от меня избавиться, я надоела тебе! Ты ведь сначала не был таким! — её пальцы сжимаются и разжимаются, будто она сминает его ауру. Того синего оттенка — горестного, с чужими слезами, гнётом и искуплением содеянного, где собственные ужасы хлестнуло бичом истины. — Опять… Ты меня вообще не слышишь. Ладно да, ты угадала. Потому что она моложе и зажигательнее, нравятся мне рыжие — не хотел, чтобы ты узнала о моих предпочтениях вот так, но получилось как получилось. Есть вопросы? Ты кстати милуешься с ней куда чаще и больше, — он сжимает её скулы, заставляя замереть. В его голосе стальной скрежет. Они предельно близко, но источают только желчь. — В последний раз спрашиваю: где это блядское письмо? Если там что-то о тебе, я сам перепишу слово в слово, вычеркнув тебя. Так что не переживай за свой божественный облик. — Наконец-то, ты перестанешь задавать этот вопрос, — злобно и отчаянно усмехается она прямо ему в лицо. Плещет отравой. Только в эти моменты она почти настоящая — без масок, без прикрас. — Нет его, оставь попытки! Подвисает недолгое молчание. Слышны только два дыхания. Отрывистое и глубокое. Шипящее и вдумчивое. Князев отстраняет кисть от её лица, будто моментально теряет интерес к пойманной добыче. Охота, где трофей не так важен, как азарт загона в тупик. А дальше они переходят на тон тише — почти на шёпот. — Ты врешь. — А ты докажи. — Тварь. — Тебе под стать. Он в последний раз чуть склоняется, обдавая размеренным выдохом её ухо. Таким, будто только что погасил бурю, обуздал чертей в тихом омуте. Но чувствуется: не будь за её спиной Верховной, не будь очевидна его приобщённость через брачные узы — он был бы готов наложить на неё мучительную, тяжёлую, неизлечимую болезнь. На манер тех паразитов городка, за которыми приходилось наблюдать. Да что там болезнь! Удавил бы собственными руками, да мужья покойных женщин по статистике — первые в очереди подозреваемых. Особенно, когда за ним тянется сплетня об участи недо-вдовца. — Вся в свою каргу, — говорит он, косясь в сторону выхода из комнаты. Каждая фраза горит ледяным ожогом. Будто сжимаешь соль со льдом. — Спасибо, что в очередной раз избавляешь меня от сомнений в том, что ты хлеще неё. — Стой! — зовёт женщина, ловя его за руку в момент первого шага к двери. Голос срывается, в нём проскальзывает что-то похожее на панику. — Я ещё не закончила этот разговор! — Зато я закончил, — договаривает хозяин поместья, выходя вон. Та ускользает следом за ним, будто дитя, вцепившееся в ногу родителя, отказавшегося купить конфету. Но в её глазах — не обида. Там тлеет что-то иное. Что-то, что не погасишь простым утешением. Так они и стихают где-то в стороне, растворяясь в гулкой пустоте, оставляя её хоромы пустыми, одинокими, промёрзшими до костей и пропахшими напряжением. Я продолжаю сидеть в шкафу, вжавшись в угол. Я не в шоке — я в полном ауте, ахуе. Не успеваю толком уложить в голове всё, что подслушала, осмыслить каждый оброненный звук, как слышу новые шаги. Кто-то входит суетливо, гибко, слишком громко для такого тихого места. Прохаживается по комнате, замирает прямо напротив шкафа. Сердце ухает в пятки: мне конец, меня засекли, распознали, услышали моё сбитое дыхание! Створка резко отворяется, но в темноте я не могу разглядеть вторженца — только смутный силуэт на фоне слабого света. Мне остаётся лишь подорваться, запутаться в вешалках с одеждой, пропахшей смородиновыми духами, чуть не задохнуться от этой приторной сладости и рухнуть набок — затекшие ноги отказываются слушаться после долгого сидения в неудобной позе. — Хэппи, я две минуты выждал, а ты всё не выходишь! Тебе в кайф сидеть тут, в шкафу? — хохотнул себе под нос чародей, и в луче света, ворвавшемся в окно, блеснула его золотистая серьга. — Нет, ну если не хочешь вылезать, так и сиди… — на этой фразе он снова закрывает дверцы, будто окуная меня в чёрный гуталин безмолвия и кромешной тьмы. — У меня ноги затекли, открой! — выкрикиваю я, и голос мой срывается. Я выползаю из своего укрытия, всё ещё сжимая письмо Кнопы в ладони — бумага уже нагрелась от моего пота. Тяжело подняться, но ещё тяжелее принять эту рокировку. Будто на юге стало холодно, а на севере тепло. — Ты всё слышал, да? Ты знал? — Милая, этот грандиозный скандал только глухой бы не услышал! То есть, я, — он тычет пальцем на себя, может, что-то ещё бы добавил, но я перебила моментально. — Какого хрена она мне врала? Почему сказала, что она замужем за тобой?! Ты называл ее «дорогой»… ты ей пособничал? — Ай, оставь! Мы с ней всегда фривольничали, что с того? Я и к тебе могу так обращаться, и это же не означает, что мы с тобой того… Да? И вообще, я не терплю, когда врут! Я тут самый честный человек, к слову, — цыган кивает в сторону врат, ведущих прочь из её спальни. Намекает, что наше время ограничено. Груша может вернуться в любой момент. — Я бы в жизни себе такой хомут не нацепил, и уж точно не с ней! Я вообще убеждённый холостяк, ага? Нелёгкое это дело — удерживать её психозы, ох-хо-хо… — он опускается передо мной на корточки, не помогает подняться, а вполголоса, почти шёпотом, поясняет дальнейший план. — Сейчас встаешь и идешь к себе; и смотри, не выдай себя ей. Незнание — это твоя единственная защита, когда будешь с ней один на один. Если столкнешься с ними по пути и тебя спросят, где была, скажи, что со мной. Без подробностей. — Они не то подумают… — почему-то меня это заботит больше, чем риск быть замеченной на выходе из покоев княжьей жены без спроса, без стука, без единого предупреждения. — Пускай думают что хотят, мы тут все взрослые люди, — хихикает тот, а мне совсем не до смеха — внутри всё сжимается от нелепости ситуации. — Тебя же Князь попросил приглядеть? Или ты без задней мысли просто топчешься рядом? — догадливо рубанула я, когда мы оказались в шаге от выхода. Тот не замирает, но я чувствую кожей: мой вопрос был чертовски точным. «Зришь в корень! Он мне заплатил, моя хорошая. За лояльность, за поддержку и наблюдательность. И заплатил он больше, чем Груша. В отличие от неё, он щедрый и очень дальновидный господин, а она увидела конкурентку…»