Паразиты

Breaking Benjamin — Dance With The Devil

Закрой свои глаза,

Так много дней уходит вдаль.

Легко понять, кто врет,

Сложнее понять, кто прав.

Досье первое. Князь в семнадцать бросил художественную школу, хотя многие, ах как многие, твердили: таланту быть! И был же. Почему? Он сам не ответит, и самое легкое пояснение без подробностей, без прикрас, без фальши: не хватило терпения. Так проще всего сказать, нежели распинаться о том, что такое юношеский бунт и революция против навязанных правил образцовой семьи. Он писал пейзажи и натюрморты маслом, но портреты выходили у него лучше всего; свое же лицо изображал без черт, будто манекен воззаряет, лишенный человеческих опознавателей. Преподаватели искусств не учат тому, что до конца жизни тебе будут припоминать с нотками сожаления и укора, что когда-то ты рисовал, но так и не стал великим художником. Не оправдал надежд публики, жаждущей выставку, триумфа, заголовка о восходящей звезде. Это потом стало ясно, что уход из художки стал просто досадным фактом: у его семьи отныне на один меньше из поводов козырнуть перед свитой, дескать, наш-то мальчик необычный — наш-то малюет великие произведения! Наш-то не такой, как все; что-то умеет, одаренный, богемный, интеллегентный. Князь помнит, как крепко сжал кисть с белилами, чуть не переломав инструмент. Он смотрел на родовой портрет, откуда остро глядели родители со старшей сестрой — вечно недовольной, кислой и осваивающей науку хитрых стратегий возвышения по лестнице Вавилона. Она главнее, она всегда была главнее по праву рождения. Именно в разгар ссоры из‑за разбитой машины она бросила всего одного слово, лишившее почвы под ногами. Всего одно, но никуда от него не деться, не укрыться, не забыть. Она спустила младшего с небес на землю — раскрыла всю тайну, тем самым отчасти, но смирила гордыню потомка целительской династии. Оказывается, есть люди вне магического круга, от коих ты сам по сути неотличим? Оказывается, не будь у тебя способностей к магии (не будь той отличительной родинки), у тебя ничего бы не было из того, чем пользуешься? Жизнь вне Братства пресна и грязна, он всегда это знал, сетуя на то, что они просто проигравшие лотерею наследия — просто он не рассчитывал когда-либо спуститься и разглядеть их вблизи. Не хотел пачкаться, не хотел глядеть глаза в глаза бездне. Не хотел узреть тех, про кого он свято уверовал: доходяги, бражники, лентяи, попрошайки. Одним словом — лохи. Их не зазорно кинуть, опрокинуть, обмануть, пнуть вон. Потому что они сделали бы то же самое за сто рублей, так чем хуже вышестоящие? Князь проводил диагонали, перечёркивая свою фигуру крестом. Как будто два ослепительных прожектора под кривым стеклом сложились в икс — знак «отмена» или скрещённые мечи баронской дуэли. Юноша-стукач, который жаловался и доносил родителям о каждом косом взгляде прислуги или сверстников рангом ниже, внезапно понял, что в нем самом ничего нет, кроме избалованного и гадкого характера, прикрытого дорогим костюмом; кризис окончился тогда, когда его застали у большого камина в холле. Все его жалобы на нянину собаку, на того нахала, что посмел назвать его крысой, на того садовника, который бросил случайно, что из-за колдунов потерял своего сына. Все в топку! Забыть! Огонь поглотил портрет, пока будущий господин побережья тщетно старался не жалеть, не думать — любовь уродливого к красоте никого не спасала. Пламенные блики гризайлью писали по картине, превратив в темноту. Князь был не отпрыском, которого постоянно покрывали за счет связей — он был активом, которого с первых дней оценили на четверку с плюсом. Хорошо, но можно и лучше. И первая фраза отца в больнице при взгляде на сына: «нормально, похож». Кареглазый юноша, едва возмужавший, забыл свои ощущения, когда ему впервые пожали руку с негласным заявлением, что он больше не «мажорный юнец», а полноправное продолжение знахарского рода, едва-едва проявившего себя не только в излечении того, что не поддается медицинской науке, но и кратком управлении лесопилки, завалявшейся где-то под боком — досталась в качестве подарка по распределению. За поддержание нужных людей в правлении. Отец сказал младшему сыну, что тот наконец-то стал похож на него. Во всем. Князь от этих слов ночью не сомкнул глаз — в краткой дреме привиделись бездомные собаки, разрывающие его на части. И глядели они на него отцовскими очами. Как в ночном кошмаре: просыпаешься без руки и видишь, что родитель — тот самый зверь, что пожирает часть тебя и урчит своей пастью. «Стал как я. Похож на меня». Молодой и дурной сноб был уверен в том, что у него помутился рассудок, когда он сказал, что намерен занять место губернатора приморского городка, выживающего из последних сил на грани дефолта. Как будто нарцисс в пустой комнате берет скальпель и режет по собственному лицу, отрезая себя от приличного общества. Он прокалывал взглядом белеющие спины, зная: рядом уже не встанет. Не та импрессия подростковых провозглашений, будто мир прогнил, а он мнит себя вне системы — наоборот. Когда убедился, что ты не особенный, а слишком обычный. Без магических дарований буржуйское чадо ничего не стоило. Его судили и баловали не потому что родное, а только за послушания, старания, результаты. Нет достижений — нет признания, наград, одобрения. А у Князя всю жизнь грудь изнылась по орденам. Родня не отговаривала, не протестовала, не удерживала — в их разочаровании Князев видел лишь пустоту и моргал, отвернулся. Полгода бюрократической гонки — и пост его. Спрашивается, зачем? Не ради побега от слухов, не чтобы восстановить или спасти — не какая‑то иррациональная жажда сжечь мосты, а тупая, упёртая попытка пробиться к тому, что было потеряно. Найти и остановиться, не подходить, а просто следить. И Груша тоже пыталась, хоть и имела полномочия — архивы опустели, данные «потерялись», а новоиспечённый правитель молчал, всё глубже погружаясь в политику и в тайну исчезающих людей. Казалось, само море смывает город, отправляя его в последний путь: здесь уже нечего ловить. Только маяк слепит обманчивым светом подобие жизни. «Он кого-то ищет. Не знаю кого именно, но я должна знать», — шепчет Груша, застыв лицом к лицу с княжеским финансистом. Медленно втягивая ароматный дым тончайшей сигареты, она протягивает её сероглазому южанину. — «Вы же дружите с ним, Ткач. Давно дружите. Он что, ничего не говорил тебе о своих планах на этот город? Ей-богу, не намеревается же он поднимать этот отстойник по доброте душевной?» Тот рассеяно, но ретиво кивал. И добавлял, что ему понятие дружбы чуждо. Партнерство, выгода, идеалы единства — вот что ему ближе. Но называть Князя другом или приятелем — слишком смело. Вернее всего обозначить их союзниками. Ткач дружит, пока платят. Выбирая меж ста рублями и ста друзьями, он выбирает оба варианта. Они оба пребывают в состоянии неуверенности, как тени, скользящие по следу, будто операционные агенты под прикрытием или сыщики без навигации, потерянные в лабиринте улиц. Сравнить их можно с кабанами, взламывающими ковёр опавшей листвы в поисках спрятанных желудей, или с влиятельными фигурами в строгих галстуках, глухо обсуждающими что-то с суровыми лицами — проявление стратегии запугивания. Ведь когда враг трепещет, половина битвы уже выиграна. Груша и Ткач делят меж собой выкуренную папиросу, тщательно сопоставляя разрозненные факты, что никак не собирались в единое послание. Буквы пляшут, почерк неразборчивый — врачебный; рифмы плывут до нелепиц. Досье второе. Князь был виновником смертельной аварии. Ткач это помнит почти в деталях, потому что был трезв. Сокурсник у руля играет мускулами, хваля новый автомобиль, рванул по райцентру, словно ветер, и вместе с этим затягивает в себя горький виски — отрыв и запой на фоне страшных известий, что швырнула сестра, чтоб встряхнуть распутного брата. Цыган знает, почему именно его взяли в эту поездку. Потому что Князеву был нужен тот, кто не ведал, что такое «порядочная семья». Та эталонная семья по всем пунктам, у которой почему-то закрыты зеркала — лишь бы отпрыски не узрели, что совсем не похожи на старших внешне. Та, у которой дети замкнуты и любезны на виду, а родители перешептывались, что гены должны быть идеальными. Без изъянов. Резкий поворот, глухие удары, разбитые зеркала какого-то бутика с реликвиями. Стены как аквариум, и теперь их осколки орошили капот с лобовым стеклом. Кровавый след за шиной где-то справа тянется на расстояние двухсот метров — потерпевшего раскатало до трухи! Ткач вылезает, озирается, хватается за голову. Князь в свое оправдение говорит: всего лишь хотел заглянуть в неизвестность — он имел ввиду тот антикварный магазин. Он цитирует рекламные слоганы автомобильных диллеров, обещающих, что их марка станет надежной защитой, преданным помощником и позволит «увидеть неизведанное». Оба они видят, что пострадавший — почти намотанный на колесо — жив, но без сознания; трясётся в конвульсиях, теряя реки крови. Князь мог бы спасти его — благодаря своим умениям. Мог, пока безвольно и растерянно наблюдал за потерпевшим. Мог, да не сделал. «Когда ты, наконец, успокоишься?» — рычала белокурая сестра, вверяя себя браздам власти в княжеском доме. Она швырнула на стол бумаги с места происшествия, из которых фамилия Князевых была вычеркнута. Нависает ладонями над беззаботным юношей, которому попускали все безумства, но всему есть предел. — «Вторая тачка за месяц в утиль! Повезло, что погибший был не из наших. И пассажир твой — ноль без палки, пускай помалкивает! Иначе больно будет», — грозно провела пальцем по горлу, намекая Ткачу на молчание. А ежели расскажет, так никто не поверит безродному отщепенцу — цыгане, что вообще значат их слова на трибунале? Кровь, растекающаяся по «зебре» на асфальте Князю, увы, никогда не снилась, не преследовала, не напоминала о содеянном. Лишь раз обмолвился Ткачеву, когда уже прозвучала весть об отравлении невесты. Он ответил: «Я убил только раз! Случайно, да. Но один раз, а не два — тем более, этот недоумок сам подставился, не видел, что машина едет на высокой скорости?!» Это не оправдание, не триумф честного раскаяния, но Ткач мгновенно отверг версию, что Князь причастен к смертельному уколу ядом — цианид из гортензий. Посмотрев на Стрижа, он указал княжеской экономке: это всё — он, мальчишка, действовал искренно и без злого умысла, а трагедия — лишь роковое стечение обстоятельств. Груша же чувствовала, что её обманывают. Двое ее разводят и путают, пока она искала правду. Их смешки за ее спиной походят на гоготание гиен.

***

— Передумала? — узнает бывший представитель Братства, приоткрыв дверь на цепочке. Контора его, казалось, никогда не уходила на перерыв, не засыпала, не выключала света. Лицо с язвами и морщинистыми рубцами щурится с победоносным видом, будто поймал редкий экземпляр для коллекции. Не ты, идиот, мне говорил, что не связываешься с такими вещами, как моя метка? — Мне нужна консультация, — твердо наступаю я, намереваясь прояснить все детали. Цепь исчезает с моего взора, а проем резко захлопывается, будто сомкнулись исполинские скалы. Шорох, возня, тишина. С моих волос течет вода, накидка вымокла и отбрасывает мутные капли дождя. Следы ботинок на шнуровке, небо за окном чуть светлее обычного — полдень перестает согревать, осень захватывает главенство в суматохе финального аккорда штормов. Моросящий ливень стучал заметно спокойнее, будто даже он смирился, что не может заливать провинцию вечно. Через месяц ему на смену придет мокрый снег, образуя липкую слякоть на люкс-манер болотной трясины. Леший не смог провести меня через лес, но показал вырезанный на корке древа символ в виде палки и трех исходящих черточек. Он тыкал в нее, показывал в гущу, потом опять тыкал. Не мог рассказать, не мог объяснить. Когда я попросила его хотя бы начертить тропу на клочке бумаги, он наотрез закачал головой и показал куда-то на второй этаж поместья. Испуганно, будто за ним могут наблюдать; а тому, кто смотрит, явно не понравится мало-мальское содействие когда-то жестоко наказанного слуги. Не потому ли языка лишился, что помогал тем, кому не следует? Потом он стремглав отдает мне смятую записку, повинуясь оклику экономки. Она просит отвезти ее в райцентр, она наказывает мне подменить ее, а лучше — спрятаться в своей комнате, принять ванну, занять себя чтением и ждать возвращения. Ни с Ткачом, ни с Князем по ее уверению мне заводить беседы не стоило — все сказанное обернется против меня. Едва она покинула замок, как я собралась и испарилась за стенами, ступая вниз. Показанные руны, выгривированные на стволах, встретились мне раза четыре — следуя им, я вышла к тропе через поле увядающей крапивы. Отданное Лешим послание содержало адрес. Наименование единственного в нашем городке бюро, где занимался отринутый Братством адепт… И начертанные знаки на деревьях были путеводными ориентирами — только так можно было пройти через лес коротким маршрутом. Дорога для выезда и въезда за рулем как бы есть, но возникает лишь тогда, когда угодно хозяину резиденции. Не найдешь, если нельзя. — Обращайся ко мне просто Скурат, — представился несвежий старик, пропуская меня внутрь навешанной оберегами каморки. Сова при виде меня приветственно угукнула, запах ладана и сухоцветов сметал последние сомнения. — Что там у тебя за вопрос-то? Всё тот же? — Даже не знаю, с чего начать… — задумчиво обвожу взором убранство, соответствующее всем стандартам суеверий о колдунстве. Не хватало лишь котла с зельем над огнем. — Вы в курсе, кто такой Леший? Из замка губернатора. — Леший-то?.. — нечленоразборчиво мямлит старикан, почесывая висок. Было видно, что знал, только вопроса не ожидал. Он поднимает ко мне глаза, набитые изумлением и подозрением. — Как не знать своего-то ученика… А вы откуда знаетесь? — Прописалась в княжеских хоромах. Временно, — неясно вожу плечом, разложив комок бумаги на столе у дряхлого чародея. Его покрытое болячками лицо никак не дает покоя, заставляя смотреть с омерзением и жалостью. — У него языка нет, так что вот он мне это дал, когда я просила пропустить меня через рощу. — Приговорили его, значит… — кряхтит собеседник, перехватив мятый лист и бросив куда-то под стол. Хрипло кашлянув, изганный магистр неторопливо оборачивается ко мне. Неведомая хворь сжирала его изнутри, сколько бы ни пытался себя исцелять. — Ты о метке своей пришла узнать? Тебе так и не пояснили, что это такое? — Экономка у него есть. Грушей зовут. Такая тихая, заботливая и суетливая… Вот она и сказала, что это приворот, — черты напротив скукожились, будто треск резины. Нависнутые веки разжались, а зрачки будто бы замерли. Я тоже замолкаю, позволяя старику осмыслить услышанное. У него выражение как будто он просто тревожился, а теперь впадает в панику. Он почти шепотом выдает со скрипом больного хряща: «Заботливая? Грушева-то?.. Грушева…» И мягкий силуэт женщины с теплой, трогательной, почти что виноватой полуулыбкой беспечности обрастает кровавыми пятнами по серому кадру. И сон мне вспомнился, будто она тонет в море, а не Стриж; будто топит меня, схватив за шею, не княжий племянник, а сам Князь. Не моргает, не говорит, не прикладывает усилий, наблюдая, как соленая вода забивает мне легкие. Как будто лимфа заполняет изнутри. Меня возвращают в утробу, где моё будущее — задохнуться, не сделав и вдоха. Тем утром я проснулась с томительно-истомным мандражем, снимая горячую бурю связанного узла под ребрами жадными глотками из стакана. — Что с Грушевой не так? — сощурившись, я ближе подбираюсь к явно растерявшемуся изгою Братства. Тот губы сильнее смыкает, пережевывает, никак не в силах озвучить поганые аксиомы. — Не может быть двойных трактовок… — он качает головой, усиливая отрицания, внутренне подходя к некому умозаключению, которое нельзя проговаривать с несведущими. — Мне лучше не лезть, лучше не говор-… — Да ну перестаньте! — подхватив его за рукав, я почти что трясу, выбиваю, вытряхиваю застрявшие под сухим слоем фразы. Тот мешкается, выбирает, размышляет. Возможно, озвученное когда-то стоило его ученику языка. Я, сама того не ведая, подвожу его под какую-то статью. — Если уж начали, я не уйду, пока не узнаю правду! — Ты ведь знаешь, кто такая бабка Грушевой? — издалека ведет, приближая меня к неведомой черте. Мол, зацепки есть, а дальше сама смекни. Пускай так, я сопоставлю. Я же не слабоумная. — Откуда мне знать? — изогнув бровь в непонимании, крепче стискиваю ткань. — Полудохлая кляча, доживающая дни в затворничестве? «Верховная. Ведьма ведьм», — выдал против воли, закашлялся, занемог совсем. Голос стал сиплым, хромым, полуосознанным. Наполненным фанатичной богобоязни, будто говорит о нечте потустороннем, легендарном, наглядном экспонате для самозабвения. Его откровения вылезают как выдавленная глиста. Белая, извивающая, скользкая. — «Братство взрастила, всех на колени поставила, всех подвела к власти. Все ей клялись в верности — шли за ней, как за Мессией. Но расплатилась за силу: все знают, но молчат», — хватается за меня сморщенными и костлявыми пальцами, будто пытается защитить божественное таинство от моего поругания. — «Никто из ее потомков не унаследовал её способностей. Равновесие природы — у великих никогда не рождается одаренных…» Пару дней назад. Шла в сторону кухни, когда залы и коридоры еще спали, лишь лампа в просторном холле покачивалась и бросала мрачные тени по стенам. Князя нет — вечно отреченный по делам, появляется раз на раз. Благо, его псы приучены к самостоятельным прогулкам, однако ключница перекинула обязательство их выпуска наружу мне. Раз уж поднимаюсь рано. Не так рано, как владыка дворца, но прежде нее и Ткача, привыкшего работать по ночам и засыпать к рассветным сумеркам. Дни ныне стали короче ночей. Доберманы идут за мной, виляя хвостами. Их корм в верхнем ящике над крайней тумбой — мне поручено их накормить и вывести на поводке. Мне они позволят, потому что Князь со мной разговаривал, значит, своя. Груша же сторонилась его питомцев, говорит, пахнут неприятно. По пути через лабиринт проходов мне встретился тот, кого совсем не хотелось видеть. Ткач стоял, прислонившись к стене плечом — видок вялый, утомленный, полусонный. Глаза красные, тусклые; лицо видится бледнее обычного, менее упругое, будто сползшее вниз. Тем не менее, завидев меня, он тут же хорохорится, закидывает одну ногу за другую, упирается локтем о вертикаль, поддерживает себе голову. Достает тонкую сигарету (из портсигара Груши, откуда же еще?), держит вальяжно меж пальцев и обращается ко мне: «Доброе утро, Хэппи!.. У тебя подкурить не найдется?» Выглядит как та пьяная тетка, подпирающая стену и кликающая проходящего мужчину. У нее криво накрашены губы, а ресницы слиплись от обилия туши. От нее несет перегаром, а она — туда же! Заигрывает, подмигивает, качается в алкогольном треморе и тянет: «Молодой человек… зажигалки не найдется?» Как моя одноклассница говорила, дескать, никогда ли я не замечала, что женское курение — это целый спектакль! Она выйдет, примет нарочито расслабленную позу, затянется неторопливо, кокетливо выискивая взглядом нужного потенциального кавалера, ради которого вообще вышла на перекур за компанию. Они обязательно будут медлить, томно вздыхать, демонстрировать аккуратные ногти, стряхивая пепел. Словом, Зайцева описывала саму себя и над собой же потешалась. Словом, Ткач сегодняшним утром идеально совпадает сему изложению. — Я не курю, — буркнув мимоходом, рассчитываю на том и завершить наш диалог. Испорченный завтрак его выкрутасами мне не по вкусу. Тот ничуть не смутился, заелозив по стене, будто феромонами помечает. Тот зануда, начитавшийся книжек по обольщению, но неспособный применить написанное на практике. — А я тоже некурящий, какое совпадение! — восклицает мне в ответ, не удосужившись вытащить изо рта папиросу. Ментоловую, дамскую. — Ты врешь, — замедлив свой шаг, насмешливо ловлю его на лжи. Тем более, он плохо скрывает свои словестные перепетии. Тот качает вбок головой с видом таким, будто его застукали за каким-то неприличным делом. — Да… Откуда ты узнала? — удрученный говор пойманного злодея до совершения великого переворота. Захватчик мира, прижатый на первой же ступени. С ним что-то не так. Больно отрывистая речь, уж слишком усталый образ. — Ты что, пьян? Иди, проспись, — осмелев, попутно выкидываю свой непрошенный совет. Почти что прохожу мимо, но тот выплевывает сигарету и хватает за локоть. Меня аж назад дернуло под импульсом. — Какой тут сон, Хэппи… Мне теперь не до сна, — игриво и томно нашептывает южанин, удерживая равновесие из последних сил. Его лексемы меня остановили лишь за тем, чтобы испытать отвращение и презрение. — Никак не выйдет из мыслей наша первая встреча: я, ты и твоя булка в зубах… Проходя мимо кладбища с тяжелыми думами, я замечаю его. Князь опять на погосте, как недвижимая статуя перечеркнутых дорог. Указатель, у которого любое из направлений ведет к трем вариациям несчастий. Я бы хотела пройти мимо, но тот будто бы учуял мое присутствие. Черный зонт над ним принимает тяжбу непогоды, стекла очков мерцали и зазывали на простой. Поправив плащ, я с грузным выдохом пробираюсь через низкие оградки, всеми силам пытаясь обойти грязь. Лужи, затопление, глина — все как в день похорон. У креста вновь покоится свежий букет белых хризантем с траурной лентой. Он исправно меняет подношения, стоит предыдущему лишь задуматься и скиснуть. — Это как будто не мой отец умер, а Ваш, — выдавливаю абсурдную гипотезу, сравнявшись с ним в одной линии перед насыпью земли. Князь моей шутки не оценил, поморщился, будто я спятила совсем — что, мол, я вздумала сравнивать себя с ним?! Уму непостижимо, полный вздор, колокольня в уксусе. — Ты подумала над предложением переезда? — спустя полуминутное молчание выдает тот, не повернувшись ко мне. — Время идет, ты топчешься, моим советом пренебрегаешь. Груша тебя отговаривает, не так ли? — Хочу дождаться ответа Кнопы, — неопределенно хмыкаю, качнув головой, почти огрызаюсь. Сложив на груди руки, приобняв себя за плечи. В такую бодрящую пору остановка без ходьбы грозит замерзанием. — И понять, из-за чего отец Братство ненавидел. Вы же знаете причину. Но не скажете. После моих обвинительных строк остается привкус горечи, как от противной водки. Вокруг ни души, мы одни, словно сломанные брусья от рухнувшего дома, порванные пополам. Тяжелый вдох, полный сдерживаемого негодования. Князь, как в прошлый раз, отдает мне зонт, позволяя укрыться от докучающей мороси. Обрезает круг, появляется прямо передо мной, поднимает подбородок. Кожаные перчатки прохладные, влажные от сырости поселения. Я смотрю на него и вспоминаю сон, где он душил меня, толкая в океанскую бездну. О том сне, после которого я почувствовала только приятную тягучесть внизу живота и учащенное сердцебиение — как будто меня увиденное взбудоражило, доведя до исступления меж предвкушением и ужасом. Край зонтика касается его лба, не давая склониться, даже если бы он этого захотел. Но вместо ожидаемого романтического сюжета Князев прорывается пальцами в мои волосы и прижимает к плечу. Не жестко, не упорно, без принуждения и без приглашения. Чтобы меня приголубил кто-то из Братства, да еще на отцовской могиле, да еще при такой-то должности, да без охраны… Ущипните, уколите, пристрелите. «Этого города скоро не будет, слышишь меня? Прибрежная зона уже безжизненная на тридцать процентов. Все уничтожено паразитами», — предупреждает тот почти мне в ухо. Зонт клонится в сторону, уже не спасая ни его, ни меня. Будто мы в тупике оба. — «Для местных не будет предупреждений: ни карантина, ни очистки, ни лечения. В райцентр писал, но официального ответа не получил. На словах указали, чтобы огласки не было. Осознаешь тупиковость ситуации? Рыба с головы гниет. А уж причина, которую ты ищешь — она тебя не осчастливит, поверь. И ничего, кроме бессильной злобы, не даст». У меня опускаются руки, будто в замедленной съемке. Зонт встревает в землю острым концом. Одеколон шалфея, розмарина, мяты. Веки сами закрываются, и вырывается тяжёлый, долгий выдох. Такое ощущение, что это поселение брошено на съедение волкам — проблема решится сама с собой, когда все поглотит само себя. Как больной у входа в больницу умоляет о спасении, а заведующий кивает на кладбище: подожди, скоро всё пройдёт само, если ты понимаешь, о чем я. Накинуть петлю на обреченного, посадить на высокую ветку и провозгласить: прыгай, когда сидеть устанешь — больно не будет. Свободной рукой, не занятой зонтиком, робко цепляюсь за его спину, хватаю пальто и чуть повисаю. Комкаю робко, уныло, еле ощутимо. Будто прикасаюсь к чему-то недоступному, величественному, божественному, что обратило взор ко мне. Ветер доносит странное и неправильное настроение. Дыхание греха, замшелые ручьи, насмешка судьбы — кисмет, фатум, рок в виде той остервенелой и выгоревшей официантри бьет мне подносом по носу. И говорит, что сюрпризы не закончены, что десерт с вишенкой от шеф-повара еще ждал своего часа для подачи. Она уверяет, что я буду впечатлена мастерством кондитера! На всю жизнь эмоций хватит. — А Вы за меня уже решили, что мне можно знать и чего нельзя? И чего сами тогда не уйдете с поста, раз всё так тухло? Раз всем плевать, — вопрошаю еле различимо, прямо в складки одежд, отчего мои слова чудятся нечеткими и походят на желе. Не подниму к нему лица, боюсь, что произойдет нечто другое, что застынет в недомолвках напряжением новых сложностей. То, что потом затруднительно будет обсуждать, а Груша скажет, что предупреждала о приворотных чарах… — Да, я решил. И твой отец двадцать лет решался, но так и не сказал. Думаешь, стоит ворошить? — моя промелькнувшая злоба больше походит на моську надутого младенца у пустой песочницы. Я набираю воздуха, чтобы возразить, но ладонь Князя у меня на макушке пресекает, убаюкивает, качает. — Мне не оставить пост. Это не решается щелчком пальцев, — боюсь узнать, что теперь он подставное лицо, на которое будут сыпать все шишки. А будто бы не заслужил? Достаточно ли усилий он прилагал, чтобы проблему заметили и разрешили с райцентра? Кто-то должен стать козлом отпущения. Люди хотят живой пример жертвы для гнева, чтобы душу отвести. Братство перекрыло пути назад: проявил инициативу — будь добр, отвечай до последней капли. — Хм, вот как. Выходит, вы бессильны решить общественную проблему… А если я откажусь отсюда уезжать, выгонишь? — снова переход на «ты». Снова никакой реакции, он только провел ладонью по всей длине моей заплетенной косы. Потом убирает руку, давая понять — момент трогательной слабости окончен, откровения двух полярностей подошли к концу. Все беспомощны по-своему. — Значит, не отказывайся. Или ты не рассматриваешь этот вариант из принципа? — строже резанул мне по ушам своим привычно-напыщенным тоном. Поправив очки, сгибает мне локоть, заставив поднять зонт, вернуть в верное положение. — И можешь спокойно перейти на «ты». У нас разница в возрасте не так критична, как тебе кажется. Я не стар. — А сколько Вам? — не сразу принимаю его разрешение, укладываю серебристую зонтовую трость себе на плечо. — Двадцать, — флегматично констатирует, уже отходя от массового захоронения жертв упавшего «Пентагона». Едва я примерила на себя статус его ровесницы, как он договорил. — Восемь. М, двадцать восемь, а выглядит постарше. Это от нервов или от взятых побочных эффектов с вытянутых болезней? Грушева упоминала: Князь не пил и не курил, ибо здоровье знахарей не принадлежало им. Беречь нужно, необходимо — это обязанность. Есть те, кто пренебрегал, но работали по стезе недолго. Организм переставал выдерживать нагрузок. Я следую за ним сквозь кладбищенские ограды — он больше не проронил ни слова. Его зонт снова у меня, снова он попускает собой ради моего комфорта: вынужденно, непрошенно, надменно. Мы подбираемся к черте провинции, углубляясь в знакомую тропу — мимо бараков, мимо крапивы. Улицы удивительно безлюдны, будто вымерли. Кто-то вдали кричал, кто-то вопил, но вечерних запоев среди трущоб больше не слышно. И причина не в бесконечных ливнях. Конец света раздувал давление в атмосфере, проникал через развалины гибнущей цивилизации. Апокалипсис не предупреждал, не сигналил, не объяснял своего происхождения — но что-то изменилось в воздухе, будто перед грозой или землетрясением. Тишина перед цунами. — Это из-за паразитов… — додумываю я, угадывая причину всеобщего опустошения. На пару секунд запинаюсь, пугливо прислушиваясь. Приближаюсь к Князю, будто он — единственный заступник перед селевым обвалом с горных склонов. Как будто ледник вот-вот сойдёт, погребая под собой тысячи живых. И после, когда новостные сводки утихнут, остатком кошмара останется одно уцелевшее строение — бетонная коробка с разбитыми окнами. На стене станет торчать чья-то выбитая стойкой красной краской надпись: «зачем?» — Попадают через рыбу в форме личинок. И воду, — говорит он буднично, как будто ему это всё по барабану. Абсолютно не видно, что он о чем-то переживает — словно мысленно прощается с этим нелюбимым уголком. Есть «мамы», а есть «мачехи». — Они растут и копошатся внутри тела, прогрызают себе путь наружу и ищут новую жертву. Всё началось с массовых жалоб на сыпь. «Потом мигрени, интоксикация, раздраженный кишечник. Представь, будто насекомые под кожей ползут… Не думай, что я не попробовал лечить. Но снимать симптомы можно бесконечно, только паразита это не вытащит. Чуешь масштаб? Чтобы проблема была принята во внимание райцентром, нужно позволить этому городу упасть на дно», — обозначил свою позицию, чуть ускорив шаг. Корабль, которого никогда не штормило, не узнает, как идти в бурю… Душа ради спасения вынуждена разбиться — будто лишь во тьме куется стойкость. Пусть это касается даже целого поселения. Маяк вдали загорается, освещая лучом замирающий мир, ведущий обратный отсчёт. До поместья мы добирались в скорбном молчании. Тишина селения давила, будто надвигался апогей — наполненный, зрелый колос перед жатвой. Новый голодный бунт прокажённых. Я подмечала каждый символ на древесной коре, думая, что Князь тоже ориентируется по ним. Однако тот не глазел по сторонам, уверенно поднимаясь по склонам вверх; либо знал путь хорошо, либо путающее проклятие ему подвластно как хозяину — не действует, не кружит, не пятнает разум. Глушь стелилась перед ним, словно ковёр покорности. Комки грязи и земли прилипали к подошвам, заставляя местами вязнуть. Он сбрасывает со счетов свою показную претенциозность, игнорируя высокородные повадки и превращаясь в такого же обычного смертного, как я сама. «Все, что я мог сделать — уже сделал. Наши разведчики давно пускают слух, что залив проклят, спит чудище. Суеверный народ уминает эту легенду, им даже нравится. Пускай так, мне лично от этого не горячо и не холодно…» — Люди считают, что это Братство виновно в упадке и пропаже людей, — понуро подтверждаю я, глянув украдкой в сторону. Там, где вдали зазвучал приглушенный вопль. — Ну, а я о чем говорю? — выдает криво глава приморья, упрятав руки в карманах пальто. — Пусть о нас судачат, чем о неминуемой катастрофе. — Так метка что означает? — в пылу бредовых изысканий вновь показываю символ на запястье. Но Скурат меня будто уже не слышал, не внимал. Боялся, опасался, умолкал. — Раз Грушева сказала, что приворот — значит, так оно и есть! Уходи! — выплюнул тот сквозь сжатые зубы. Кто-то невидимыми нитями словно зашивает ему рот, чтобы тот не смел рассказать. А коль внучка Верховной уродилась пустой, то наложить обет молчания, пригрозить и спугнуть мог тот, у кого определённо есть дар. Но кто? Теперь мне понятно, почему княжья ассистентка ничем толком не занимается, кроме имитации бурной деятельности. Она по статусу выше своего начальства, и теперь из любви к своему супругу и бунту против тирании Верховной, отринула от своих благ и постов, привилегий, данностей. Концы и вершины деревьев приобретали окрас ольхи, растворённой с бурым. Скоро начнётся листопад — скоро весь массив станет похож на горящую печь. Временами я спотыкалась, идя за спутником и не выпуская из виду его спину. Зонт уже не имел смысла: густота листвы не пропускала стихающего ливня, тогда как вдали привычно громыхал союз тёплых ветров с холодными — глухо, подавленно, неспешно. Будто даже она чего-то ждала, давая фору. — То есть, Братство просто ждет, когда город окончательно сгинет от паразитов? По-другому никак? — спрашиваю невзначай, внезапно и твёрдо. Мне нужно было начать этот разговор — безмолвие стало невыносимым. — Им некогда, — резюмировал господин, не оборачиваясь. Будто совсем не страшился нападения исподтишка. А у меня в руке зонт — ведь могу нагреть. — Заняты полемикой и дебатами. Видимость работы в условиях неопределенности. Негласный монарх пропал из виду… — Верховная? — сопоставляю и чуть не поскальзываюсь на выемке; ногу уводит в сторону. Я чуть было не выругалась, тогда как знахарь со своей стороны тормозит, позволяя мне подняться самой. Он смотрит так, будто я произнесла нечто сакральное и недопустимое. Что подлежит обсуждению лишь в таинственном шепоте. — Да, Верховная, — с тенью напряжения утверждает, привычно поправив очки. — Груша тебе поведала? Если честно, всё происходящее походит на ту страшилку, где один завёл другого во мрак ночи. И диалог обретает оттенки взаимного подозрения, подводя к тому, что идущий впереди уводит прямиком к выкопанной заранее могиле для неугодного свидетеля. Так злобные мачехи уводят слишком красивых падчериц с целью сожрать сердце, признав себя самой из самых. — Нет. Тот самый из конторы мельком, — пытаюсь выпрямиться, но плохо выходит. Князев без тени насмешки дёргает меня за запястье, помогая, и я благодарно киваю. И в целях предотвращения повторного акта неуклюжести мы уже шли совсем близко; я держу его под локоть. Как Зайцева когда-то гуляла с одним из своих поклонников. — М, понятно, — кивает, замолкает на несколько секунд. Я было сочла разговор завершённым, но тот продолжил. — Верховная последние лет пять больше нигде не показывается, затворница в собственной резиденции. Отошла от дел, но формально еще руководит. Многие думают, что она уже умерла, но ради предотвращения междоусобиц этот факт скрывают. — Груша — ее внучка? Так же? — Так, — он смотрит на меня иначе. Не впечатлённый тем, как много я уже знала, а тем, что аукнется мне это знание большой проблемой. И чем дольше я стану томиться в его владениях, тем хуже будет расплата за любознательность. — Но не упоминай это при ней. Не любит она поднимать эту тему: она от своих корней, в общем-то, тут и спряталась. Общество от нее ждет той же решимости, что от Верховной, но у нее другой склад ума. Не по силам ей эта ноша. — А ты как считаешь? — мы остановились. Гроза слышится чуть яснее, лес становится громче, словно стонет. Кареглазый вдумчиво хмыкает, изучает меня: стоило ли? И всё же «да» перевесило сомнения, будто начертанная позиция мне в уши была для моего же блага. Будто даже ему некоторые тайны было не велено разглашать. — А я считаю, что она хорошо устроилась, — круче рубануло его басом. Рука, за которую я держалась, стала чуть крепче. Напряглась, затвердела, обледенела. — Права есть, а обязанности отложены. Она еще покажет зубы. Верховную все боялись и уважали, но она не такая. «Она намного хуже», — эти слова обрушились, как удар молота по набатному колоколу, заставляя дрожь разбегаться по венам ледяными мурашками. И эта ремарка пронзила меня острее ножа, напугав сильнее, чем сам приворот, что неумолимо стягивал меня к магу. — «Хуже тем, что в отличие от своей прославленной родственницы, она труслива как овца». — Она говорила, что у тебя невеста была, — подчиняясь его откровению, я чувствую, как пришло время открывать свою колоду. Есть ли шанс, что моё доверие проросло из чарующего зерна проклятья его клейма? Да, была. Только чуйка гласит, что стоит рискнуть, нырнуть в этот омут с головой. Прыжок веры, так сказать. — Что она отравлена. Тобой. Может, я рискую, потому что сестра когда-то говорила, дескать, я сама никому не даю шансов доказать мне лояльность. Может, если она когда-то доверилась Стрижу, то и мне пора выключить свой нигилизм? Хотя бы сейчас. Князь вскидывает брови, почти-почти роняя маску равнодушия, а затем гасит хмурую усмешку, будто не я выуживаю из него тайны, а он поражается тому, как лихо я вписываюсь в крутые повороты. — В самом деле? — смешок срывается с его губ небрежной монеткой, пока наши глаза одновременно ловят знакомые стены дворца. До них — рукой подать. Пятьдесят шагов вперед, не больше. Но мы застываем на месте, растягивая этот миг, словно пара после свидания не может разойтись по домам, предвкушая следующую встречу с налетом робости и запертой страсти. Оттягиваем момент, когда каждый уйдёт своей дорогой: Князь — спускать доберманов с цепи, я — делать перед Грушей безмятежное лицо, будто верю бескомпромиссно. «А не забыла ли она сказать, что сама как-то попадала под подозрение? Умолчала? Как я и думал». — Она-то? — теперь моя очередь изумиться. Я думаю, что он вновь перекидывает вину, дабы не слыть преступником. Как предупреждала меня экономка. Ее профилактические беседы обретают демонстрацию. — Они ведь подругами были с твоей невестой, верно?.. — Чего? — он прыскает, и в его тоне слышен ядовитый сарказм. Сняв очки, аристократ достает платок из кармана и протирает их. Бегло, небрежно, на скорую руку. — Хотя да, Груша лезла в подружки… За пару месяцев до всего. Но, между прочим, женская дружба — не гарантия, что всё по-честному, правда? «Совпадение ли? Нет, я так не думаю». Не потому ли весь сад утыкан гортензиями, что цветут пышными шапками? Не в насмешку — в проекцию. Мягкое, но ощутимое давление на виновника, который однажды выдаст себя — взглядом, жестом, сорвавшейся интонацией. Тактика доброго и хорошего следователя, раскалывающего лжеца. Ткачев с цветами ладил, как алхимик с реагентами, выводя новые сорта на досуге. Он собирал их и ставил в вазы, разбрасывая немые улики по углам; Князь просто наблюдал, а Грушева исправно меняла воду, косилась и подрезала стебли по необходимости. Стриж, по всей видимости, сдался первым — его молчаливая гибель стала красноречивым признанием. Но не сам же он, двенадцатилетний в ту пору мальчишка, придумал этот финт? Бегунок, номинальный участник, ставленник зла. «Не копайся в этом — гнилое дело. И не нужно поддаваться влиянию Груши. Не заставляй меня принимать радикальные меры для твоего переселения». Вернувшись, я не успеваю даже дойти до комнаты, скинуть плащ и убрать зонт. Распашные двери в читальный зал раскрыты настежь, позволяя гулять сквозняку прокуренной комнаты. Там горит люстра, унизанная хрустальными висюльками. Ткач с Грушей смотрят на меня — в их глазах приглашение, за которым прячется ловушка. Они зазывают сыграть в карты. Я же не уверена, так ли добропорядочны их намерения и жесты. Зайдя без предварительной смены одежды, я замечаю на себе долгий, немигающий взор ключницы. Будто бы замер маятник мироздания — глобальная пауза, затвердевшие воды морозильной камеры, утаившей во льдах останки птиц и насекомых. — С Князем прибыли? — щурится аналитик и ловко, будто потрошитель — кишки, размешивает колоду игральных карт. Шурх, шурх, шурх. Откинутый на кресле, запрокинувший ногу на ногу. — Дорогая, похоже, их взаимоотношения переходят на новый уровень!.. Та молчит, словно давит в себе рвотный спазм, а не нервную дрожь. Бокал в её пальцах взвизгнул, треснул, раскрошился, приводя ее в чувство. Она же спешит бормотать извинения и сгребать осколки, пока я пытаюсь унять невесть откуда всплывшее чувство стыда — оно ползёт по спине холодной слизью, оставляя мокрый след. — Ох… как-то мне сегодня нехорошо… Дуся, присядь пока, отдохни, обсохни, — брюнетка выдирается из кресла, будто из пасти болотной трясины, и суетливо шмыгает в тень коридоров. — Голова раскалывается, должно быть, от погоды. Сегодня как-то осбенно холодно и пасмурно. Я пойду руку ополосну, а осколки завтра приберу, никто же не расстроится? Мы с Ткачом одновременно качаем головами — синхронно, как две куклы. Княжья управляющая одаривает нас улыбкой. Той, которая больше похожа на ожог: страдальческой, извиняющейся, разъедающей кожу. Она испаряется, растворившись за поворотами, оставив только стихающий звон связки ключей на ее поясе. Я поворачиваюсь к южанину, не так давно попытавшемся со мной пофлиртовать, забраться в душу языком липкого взгляда и фраз. И от этого мне лишь гаже рядом с ним находиться. Особенно наедине. Никогда больше. «Она такая нервная нынче!» — хохотнул он, по-свински чавкнув смешком, и махом длани пригласил меня к столу. Но я спешу уйти, даю понять, что незачем плодить слухов и усугублять положение его жены, без того шугающейся своего ненаглядного. Это неправильно, некрасиво, подло. И те скрипучие признания в утреннем проходе лучше сокрыть, больше не вспоминать. Тот же тянет, откладывая стопку карт и поглядывая на разбитый сосуд, оставшийся на ковре. — «Что, женская солидарность? Всегда говорил, что это туфта. Скучно слушать». Договаривает и утомленно поднимается с места, схватившись за подлокотники длинными пальцами. Он проходит мимо, хлопнув рукой мне по плечу, выдыхает с видом усталой важности, уходит следом за супругой.