Глава 19. По краю.

В коридоре перед кабинетом Хокаге стоял Шикамару — в чёрной форме, без напряжения во взгляде, но с чем-то другим в глазах. Он ждал. Не смотрел по сторонам. Не ёрзал. Как будто знал: дверь откроется ровно тогда, когда надо. — Пусть войдёт, — сказала Цунадэ, не отрывая взгляда от папки. Охранник кивнул. Спустя мгновение Шикамару уже стоял напротив. Джирайя также был в кабинете, стоя в углу и смотря в окно. — Это не обычный визит, — сказал он спокойно. — Это — просьба. Мы хотим выполнить миссию по устранению тех, кто убил Асуму. По кодексу чести. Старому праву. Мы — его ученики. Мы имеем на это право. Комната будто чуть сжалась. Даже сквозь гул улицы доносилась тишина. Цунаде с Джираей на миг переглянулись. — Ты понимаешь, что говоришь? — медленно произнесла Цунаде. — Это не просьба о миссии. Это заявление о личной ответственности. Выйдете за границу — никто вас не прикроет. Шикамару кивнул. Спокойно, без вызова. — Мы не просим защиты. Только возможности. Молчание. Из – за двери раздался голос: — Они готовы. Какаши вошел в кабинет, будто был здесь с самого начала. Его лицо — спокойное, но под кожей что-то дрожало, как натянутая тетива. — Я пойду с ними, — коротко сказал он. — Они знают, что делают. Но им нужен человек, который уже прошёл через это. Цунаде смотрела на них обоих — будущее и прошлое деревни. Мальчика, который стал слишком взрослым, и мужчину, который слишком долго был один. — Проклятье, — выдохнула она. — Слишком много традиций в последнее время. И слишком много боли. Она встала. Обошла стол. Подошла к Шикамару, вгляделась в него — не как Хокаге, как женщина, потерявшая друзей. — Ты будешь командиром группы. Какаши — куратором. Команда 10 официально уходит на миссию класса А с разрешением на устранение. Название задания — Чёрный след. Шикамару кивнул. Его губы дрогнули, но он ничего не сказал. — Только… — Цунаде вдруг смягчила голос, — …вернитесь. Все. Какаши кивнул. Медленно, в знак, который был обещанием, а не приказом. В кабинет зашли Ино с Чоджи.  — Спасибо Цунаде - сама – в унисон в поклоне проговорили двое  — Если ты пойдёшь с ними, — Джирайя все еще стоял у окна, глядя на тени, сползающие с крыш, — это уже не просто миссия. Это почти гарантия, что они вернутся живыми. — Именно поэтому я и иду, — тихо ответил Какаши, стоя в кабинете напротив Цунаде. Он не делал попыток казаться упрямым или эмоциональным. Только факты. Только суть. Цунаде долго молчала. Она держала в руках свиток — доклад, полученный от выживших разведчиков. Всего одна строка была выделена жирным: "Хидан — бессмертен. Способ убийства неизвестен." Про второго — того, кого называли Какудзу — информации не было. Ни точных техник, ни ограничений. Только упоминание: «стоял в стороне, не вступал в бой». Ни одного чёткого следа. — Они не справятся втроем, — сказала Цунаде наконец. — Хидан — уже опасность. А второй… неизвестный. Это может быть всё, что угодно. Паразит, ловушка, чакроед. Мы даже не знаем, живой ли он по-настоящему. — Именно. — Какаши кивнул. — И потому я беру его на себя. Джирайя бросил взгляд в сторону. В голосе его не было сомнений, только тяжесть понимания: — Ты ведь знаешь, что это не простая пара отступников. Это Акацуки. — Я знаю. — Какаши поднял глаза. — Но и я не обычный джонин. Цунаде всё ещё колебалась. Смотрела то на одного, то на другого. Потом, медленно, свернула свиток, отложила в сторону и сказала: — Если бы это был кто-то другой — я бы не позволила. Но ты — не просто подстраховка. Ты — результат трёх десятков лет ошибок этой деревни. Если кто и способен вытащить их оттуда — это ты. Он не ответил. Только кивнул. Цунаде продолжила, уже спокойнее: — Тогда слушайте: это старая традиция. И если вы хотите сражаться — вы будете делать это как шиноби, не как мстители. Это ваш бой. Но бой под знаком Листа. Чисто. Без провалов. Понятно? — Понятно, — произнёс Шикамару. — Да, Хокаге-сама, — тихо добавила Ино. Чоуджи кивнул — тяжело, но без тени сомнений. — Хорошо, — сказала Цунаде. — Приступайте к подготовке. У вас два дня. И когда дверь за ними закрылась, она осталась с Джирайей наедине. Он глянул на неё и сдержанно, почти шутливо, сказал: — Ну, теперь можно только надеяться, что твой "Шиноби Армия" не потеряет никого в этот раз. Цунаде, устало опершись о стол, прошептала: — Или хотя бы — потеряет себя последним. Комната брифингов в штабе была тиха. Ни грохота свитков, ни спешащих шиноби — только карта региона, лёгкий запах чернил и присутствие тех, кто уже давно не дети. Шикамару стоял у стола с разведданными. Ино и Чоуджи — чуть позади, плечом к плечу. За прошедшие недели в них изменилось всё: осанка, выражение лиц, даже тишина в их жестах стала другой — не из неуверенности, а из внутренней дисциплины. И Какаши это видел. Он сам довёл их до такого состояния. И знал цену этому. Он смотрел на них с вершины карты, опираясь рукой о край. — Последний раз спрашиваю. — Его голос был не громким, но от него становилось холодно. — Собираетесь умереть за Асуму? Шикамару поднял глаза. Никакого колебания. — Нет, — коротко сказал он. — Мы собираемся закончить то, что он начал. И вернуться. Какаши кивнул едва заметно. Бросил взгляд на Ино и Чоуджи — те даже не дернулись. Ответ был тот же. Уже не в словах — в спокойствии их дыхания. — Хорошо, — сказал он и развернулся к карте. — Вот маршрут. Регион юго-восточнее границы со Страной Рек. Последняя зафиксированная чакра Хидана — здесь. Их перемещения не быстры. Они в охоте, а не в бегстве. Это работает на нас. Он взял маркер и провёл тонкую линию через точки лесного массива. — Сведения об одном из них у нас есть. Хидан — бессмертен. Примерный принцип техники понятен, Сакура составила гипотезу о чакровом ритуале. Этого достаточно, чтобы выстроить сценарий. Он замолчал. — А второй? — спросила Ино. — Какудзу. — Какаши поднял глаза на них. — О нём мы не знаем ничего. Он не атаковал во время боя с Асумой. Только наблюдал. Не вступил, даже когда тот истекал кровью. Это делает его самым опасным. Он действует, когда противник уже думает, что победил. Молчание. — Поэтому он мой, — добавил Какаши. — Цунаде знает. Я не отпущу вас в бой без прикрытия. Но и я не смогу вмешаться, если вы ошибётесь. Против Хидана вы работаете втроём, как один механизм. Ваша сила не в уровне — в связке. Он взял перчатки со стола, аккуратно затянул на запястьях. В его движениях — не было бравады. Только подготовка. Чистая, собранная. — Планирование — на тебе, Шикамару. Контроль и импульс — за Ино. Тяжесть и зачистка — на Чоуджи. Вы должны сработать как цепь. Если один выпадает — умирают все. Учитывайте это. Здесь не будет второй попытки. — Мы знаем, — сказал Шикамару. — И мы готовы. Какаши медленно прошёлся взглядом по троице. Не как сенсей — как боец, оценивший союзников перед рейдом. Они выдерживали его взгляд спокойно. Он кивнул. — Тогда не медлите. Выход — послезавтра на рассвете. Отдохните. Настройтесь. Связь, маршруты, сигналы — все выучены, но я всё повторю ещё раз завтра. Мы не имеем права на ошибку. Он подошёл ближе и уже тише: — Но помните. Это не про смерть. Не про жертву. Асума выбрал вас, потому что верил, что вы сможете жить. Не подведите его этим. Они кивнули. Все трое. Без пафоса. Без крика. Он уже был им не нужен. Теперь они были тенью. Цельной. _______ Бар находился на окраине Конохи, в переулке за старым зданием штаба. Место, куда не заходили новички. Слишком тихо, слишком тесно, слишком много воспоминаний. За стойкой — тот же хозяин, что и двадцать лет назад. За столами — те, кто всё ещё держал форму. Или делал вид, что держит. Генма пил неспеша, крутил зубочистку в уголке рта и молчал. Анко — напротив — уже закончила третий бокал саке и не собиралась замедляться. Гай сидел с прямой спиной, словно даже за рюмкой поддерживал форму, но его лицо — впервые за долгое время — не светилось привычной бравадой. Эбису приглушённо смеялся над какой-то шуткой, но смех не касался глаз. Джирайя был тут же. Не в центре — сбоку. На табурете, как-то особенно неровно. Он не шутил. Не заигрывал. Он пил. Рядом стояла пустая бутылка и чашка, из которой он не делал ни одного глотка. Он просто смотрел в стол, как будто в нём — окно в прошлое. Какаши пришёл последним. Не в маске. Не в форме. Только повязка, чуть спущенная на лоб, и лицо — бледнее обычного. Он сел рядом с Гаем, кивнул. Тот — кивнул в ответ. Без слов. — Ты запоздал, — заметил Анко, не глядя. — Мне надо было кое-что закончить, — тихо отозвался Какаши. Голос ровный. Усталый. Он сделал глоток. И понял — уже после — что ударило в голову быстрее, чем должно было. Он закрыл это за тенью взгляда. Сидел, будто всё в порядке. — Слышал, ты пойдёшь с ними, — сказал Генма, наконец отрываясь от стены. — С теми, кто за Асуму. — Я их тренировал, — коротко. — И не собираюсь отпускать на такое в одиночку. — Это будет мясо, — тихо добавил Гай. — Даже для тебя. Какаши выдохнул. Не спорил. Он знал. Лучше всех знал. Знал по взгляду Шикамару. По сжатым кулакам Чоджи. По слезам, в которых Ино больше не нуждалась. Они были не детьми. Но это не делало их пуленепробиваемыми. — Асуму тяжело заменить, — произнёс Эбису. — Он умел держать команду… и нас тоже. Мягко. Без давления. — Это и погубило, — хрипло сказал Анко. — Слишком мягко. Эта работа не про мягкость. — Эта работа не про людей вообще, — добавил Генма, потирая шею. — Просто повезло, что иногда мы всё же становимся ими. На этом повисла тишина. Долгая. Горькая. Пропитанная дымом и алкоголем. Какаши сидел, не двигаясь. Его пальцы чуть дрожали. Печать на спине — будто шептала, скреблась, пульсировала. Она не болела — но внутри, под кожей, было что-то… не его. Словно яд, который он научился не пускать в кровь, но который всё равно знал путь. Он отставил чашку. И снова наполнил. Он не пил часто. Почти не пил. Но сейчас — нужно было что-то, что затушит звук внутри. — Как думаешь, он знал? — вдруг спросил Генма. — Что погибнет? Какаши взглянул на него. — Знал, — спокойно. — Мы все знаем. Просто выбираем, когда не думать об этом. — Он выбрал быть рядом со своими. В этом мире — это и есть правильно. — в голосе Джирайи не было вызова. Только печаль. Какаши на секунду закрыл глаза. На этом никто не спорил. Они пили молча. Без тостов. Без слёз. Просто — чтобы не рваться по швам. И только когда вечер перешёл в ночь, когда голоса стихли, а столы опустели, Гай сказал негромко: — Ты держишься. Но видно. Оно не уходит. — Не должно, — тихо ответил Какаши, поднимаясь. — Иначе мы забудем, зачем вообще всё это делаем. Он надел перчатки. Подтянул ворот. Пошёл к выходу. Джирайя проводил его взглядом. — Убедись, что ты не стал одним из них, Какаши. — Уже поздно, — прозвучал ответ, и дверь захлопнулась. _________ Балкон у Наруто, как всегда, напоминал полевой лагерь шиноби после дождика: табуреты с отбитой ножкой, старая сковорода вместо гриля, развешанные по перилам якобы декоративные фонарики, купленные на распродаже. Но в этот вечер никто не жаловался. — Оно не поджигается, потому что ты его водой залил, — Саске, сидя на стуле у стены, наблюдал за попытками Наруто разжечь огонь. В голосе — ленивое раздражение. — Это была маринадная смесь, — фыркнул Наруто, пытаясь прикурить уголь от чакры. — Я старался, вообще-то. У нас тут почти поминки! — Вся Коноха знает, что твои «почти» заканчиваются гастроэнтерологом, — пробормотал Сай, спокойно разливая по чашкам сливовое саке. Он выглядел расслабленно, но взгляд его задержался на Сакуре чуть дольше обычного. Сакура сидела, слегка привалившись плечом к стене, волосы собраны небрежно, лицо усталое, но в этом вечернем мягком свете — ясное. Пальцы обнимали чашку, от которой шёл легкий аромат сладкого алкоголя. Она почти не говорила. — Говорят, Цунаде разрешила им идти, — вдруг сказал Сай, тихо, будто между делом. — Шикамару настоял. По старому кодексу. — Хм, — кивнул Саске. — Значит, их не остановить. И правильно. Наруто выпрямился, глядя на коптящий уголь. — Ты бы пошёл, если бы это был Какаши? — спросил Сай в пространство. Никто не ответил сразу. Только лёгкий ветер качнул перила. — Я пошёл бы, — сказал Наруто, уже тише. — Даже если бы это был не кодекс. Даже если бы не разрешили. Просто потому что... ну, чёрт, это же Какаши. Он усмехнулся, поднимая чашку. — Хотя, если честно… мне иногда кажется, что этот черт бессмертный. Сай усмехнулся в ответ, как будто и не думал спорить. — Или уже мёртвый, — добавил он спокойно. — Просто хорошо маскируется. Саске чуть приподнял бровь. Потом откинулся на спинку стула. — Конечно бы пошёл, — сказал он негромко. — Тут даже думать нечего. Сакура молчала. Потом наконец заговорила: — А я боюсь, что не успею. Когда дело дойдёт до него. Что не окажусь рядом. Наруто посмотрел на неё, как всегда — с теплом. Но не как раньше. Как своим. — Ты рядом, Сакура. Мы все это знаем. Саске ничего не сказал, но это молчание значило: он понимает. Они замолчали. Только уголь начал наконец тлеть, и над балконом пошёл дымок. Вечер опустился на Коноху — тёплый, медленный, напряжённо-затишный. Перед бурей. Разговоры стали тише, молчание дольше и балкон уже опустел, свет в комнате погас — Наруто заснул, уткнувшись в полупустую тарелку с мясом. Сай ушёл первым, не попрощавшись, оставив после себя запах чернил и едкий комментарий. Саске остался — как всегда, в стороне, но не чужой. Сакура оперлась о перила, глядя на крышу Хокаге вдалеке. Слива пахла мягко, терпко. Алкоголь больше не кружил голову, но в теле оставалась лёгкая рассыпчатая усталость. Саске подошёл ближе. Встал рядом, не касаясь, но достаточно близко, чтобы слышать её дыхание. — Ты в порядке? — спросил он. Она усмехнулась, но без радости. — А что у нас теперь считается порядком, Саске? — произнесла тихо. — Если я не кричу, не плачу и не разбила ничего в госпитале — это порядок? — Хм, — выдохнул он, почти усмехнувшись. — Ты права. В нашем мире «в порядке» — слишком расплывчатое понятие. Молчание. Потом он опустил взгляд, руки в карманах. — Я много думал. После того разговора… Тогда, ночью, ты сказала, что мои чувства к тебе — это скорее привычка. Что я держу тебя рядом, потому что так было всегда. Сакура не обернулась, но замерла. — Ты была права, — сказал он. — Но это не значит, что ты — не важна. Это значит, что… ты — первая. Первая любовь. Первая, кто поверила. Первая, кого я впустил в своё сердце. Это не меняется, даже если чувства стали другими. Он замолчал. Не из стеснения — из уважения к словам. Сакура повернулась к нему и обняла. Тихо. Просто. Не как женщина мужчину. А как друг, как тот, кто всё понял и не держит. — Всё хорошо, — прошептала она. — Я чувствую то же. Мы с тобой... как дерево и корни. Без них не живёт ствол, но он растёт в другие стороны. Он обнял в ответ — легко, одной рукой, и это был жест не отстранённости, а искренней привязанности. — Только не говори Наруто, — добавил Саске, хмуро. — Он начнёт плакать. Сакура рассмеялась — легко, впервые за вечер. А потом, чуть отстранившись, с кривой полуулыбкой добавила: — Может, тебе стоит утешить Ино. Она тоже чувствовала что-то к тебе. И потеряла сенсея… Саске приподнял бровь. Молча. Слишком молча. Сакура сузила глаза: — Ты что, и правда…? Он ничего не ответил. Только опустил взгляд и фыркнул. — Учиха, ты — катастрофа, — тихо сказала она и ткнула его в плечо. — Но... ты наш катастрофа. Они ещё немного постояли — просто молча, глядя в тёплую, полусонную Коноху. Ни один из них не сказал ничего вслух. В этом молчании было всё: принятие, доверие, прожитое, связь. И что-то ещё — то, чего они пока не называли. Перед тем, как всё снова изменится, они разошлись. Каждый — в свою сторону. Сакура шла не торопясь. Её чуть покачивало от выпитого, но не настолько, чтобы терять равновесие. Наоборот — странным образом тело чувствовалось легче, собраннее, будто выпивка сняла излишнее напряжение. Мозг от этого стал тише. И — яснее. Прошло почти два месяца с того дня, как её миссия наблюдения за Какаши была завершена. Два месяца с того утра, когда она закрыла за собой его дверь. И с первого взгляда поняла, что он не собирается продолжать то, что между ними началось. Даже если это не было названо словами. Она тогда тоже решила: остановиться. Уйти в работу, в госпиталь, в системные исследования, в круглосуточные смены. Всё было убедительно — кроме ощущения, что эти чувства не зародились в той квартире. Они просто стали там видимыми. Сакура шагнула мимо светящейся витрины, коснулась рукой стены, провела пальцами по холодной поверхности. Лицо жгло не от ветра — от мыслей. Она пыталась задавить это в себе полтора месяца. Переубедить. Объяснить. Что это — вспышка. Что это — неправильное время. Что это — всё ещё Какаши, её наставник, человек с прошлым, которое нормальные люди обошли бы стороной. Но чем больше она собирала его образ — настоящий, целый, по кускам, со всеми тенями и шрамами — тем сильнее понимала, что это не влюблённость. Это чувство. Глубокое. Укоренившееся. Упрямое. И настоящее. На перекрестке она остановилась. Достала из кармана пальто перчатки — и вместе с ними на ладонь вывалился небольшой ключ. Старый, с потёртостями на краях. Она не вернула его. Тогда. Просто бросила в карман — в спешке, в тишине. Сакура посмотрела на него. Подержала в пальцах. Сделала выдох. И, не раздумывая, повернулась. В другую сторону. В сторону его квартиры. Алкоголь всё ещё теплел в крови. И, может быть, именно он придал этой решимости форму. Сегодня она не хотела больше притворяться. _______ Он сразу понял, что в доме кто-то есть. Обувь у двери — не его. В лёгкой тени коридора — куртка, небрежно сброшенная на стул. И слабый запах… Сливовое саке. Мягкое, сладкое, но цепляющее. Он тихо толкнул дверь в комнату. Там — полумрак. Свет фонаря выхватывал только очертания. Сакура сидела на краю его кровати. Не в боевой форме, а в тёплом, немного мятом свитере и брюках. Локти на коленях, ладони сцеплены. Глаза блестят, но не от слёз — от спирта и усталости. Волосы небрежно собраны, несколько прядей выбились на лоб. Она повернулась, когда он вошёл. Улыбнулась неловко. — Прости… — голос у неё немного севший, но не жалобный. — У меня остался ключ. От старой миссии. Я… не собиралась. Просто… Он молчал. Стоял в дверях, не двигаясь. Смотрел на неё спокойно, выжидающе. Как обычно. — Мы были у Наруто. Собрались… с ребятами. — Она запнулась. — Немного выпили. Он уловил запах. Сливовое саке. Его собственная бутылка на кухне — пустая, но он пил без добавок. Она принесла своё. — Что-то случилось, Сакура? — Да, — выдохнула она и устало провела рукой по лицу. — Чёрт возьми, случилось. Я не смогла спасти сенсея своей лучшей подруги. Шизуне была рядом. Но я… я не дала ей. Сказала, что справлюсь. Что готова. Что могу. Она встала, прошла к нему, немного покачиваясь, но держась. Пальцы дрожали, когда она сжала руки в кулаки. — Все твердят, что Асуму невозможно было спасти. Что рана — летальная. Что он умер бы в любом случае. Но тогда зачем всё это? — её голос повысился, но не в крике — в надрыве. — Зачем, чёрт возьми, эти пять лет, если я даже не дала старшим сделать свою работу? Он не ответил сразу. Только выдохнул. — Сакура… — голос был ровный, но в нём дрогнула нота, которой она раньше не слышала. — Если ты поймаешь фокус на этой вине — ты с неё не слезешь. Никогда. Сделай выводы. Иди дальше. Или останься в этой точке, и всё остальное пройдёт мимо. — Вот он, — она усмехнулась, горько. — Старый и жестокий сенсей Какаши. — Я устал повторять, что я не такой уж старый, — буркнул он. — Я это отлично заметила, — сказала она, шагнула ближе и легко, будто не думая, уткнулась лбом ему в грудь. Он не отстранился. Её плечи дрожали не от рыданий — от перенапряжения. Она просто стояла и дышала, как будто именно здесь, именно так — можно было выжить ещё пару минут. — Я чувствую себя такой жалкой, — прошептала она. — Впервые за семь лет. Он положил руку ей на затылок, почти машинально. Ладонь тёплая, тяжёлая. Не чтобы утешить — чтобы напомнить, что она не одна. — Ты не жалкая. Ты просто… наконец перестала быть железной. Это нормально. Она ничего не ответила. Только задержалась в этом положении. А он стоял. Тихо. Ровно. Словно снова держал чей-то груз — и делал это, потому что умеет. В комнате было тихо. Только их дыхание. Только слабый запах вина и тепла кожи, впитавшего день. Она стояла, прижавшись к нему лбом, а его рука всё ещё лежала у неё на затылке. Не властно — бережно. Будто не он положил её туда, а тело само нашло точку равновесия. Сакура медленно выдохнула и подняла взгляд. Так близко, что он чувствовал, как её ресницы касаются кожи на ключице. Она смотрела прямо в него — и впервые он не отвёл глаза. Не ушёл в сторону. Остался. — Прости, — прошептала она. — Я не должна была приходить. — Тогда иди, — так же тихо ответил он. Но не отпустил. Сакура вздрогнула. Не от страха — от точности. Он дал ей путь назад. Она не воспользовалась. Вместо этого шагнула ближе. Медленно. Осознанно. Грудь коснулась его торса. Пальцы сжались на ткани его рубашки — и он почувствовал, как по спине прошёлся электрический импульс. — Не хочу, — сказала она. И поцеловала его. Сначала — осторожно. Медленно. Как будто пробовала, можно ли. В этом поцелуе было всё: уставшее тело, долгие бессонные ночи, шрамы на памяти и вине. Он не отвечал — секунду. Две. Но когда она снова коснулась его губ — глубже, ближе, с жадным выдохом — он ответил. Не сдержанно. Не нежно. А резко, с голодом, который слишком долго держал внутри. Он целовал её так, будто хотел узнать всю её память о нём. Его язык искал её, входил внутрь и двигался, не теряя контроля — но с натянутым, глухим напряжением в паху, которое становилось почти нестерпимым. Его руки — на её талии, на спине, на груди — неуверенные, но тяжёлые, будто боялся потерять ощущение настоящего. Сакура выгибалась под ним — не для демонстрации, а по-настоящему, всем телом, как будто находила в нём место, где можно выдохнуть. Она застонала, когда он прижал её к стене, и её пальцы впились в его затылок, проводя вниз — к лопаткам, к пояснице, к тёплой, живой коже под тканью. Он опустил ладонь под край её свитера, провёл по коже живота — медленно, с замиранием. Его пальцы были холодными, и от этого у неё по телу прошли мурашки. Когда она выдохнула его имя — коротко, почти нечленораздельно — он закрыл глаза. И чуть сильнее прижался к ней бёдрами. Он чувствовал, как у неё дрожат колени. Как её бёдра подаются вперёд, навстречу, и в этом движении было не «разрешение», а ответ. Когда она потянулась к его рубашке, он остановил её. — Сакура… — Я здесь, — выдохнула она. — Только не говори ничего. Не сейчас. Он позволил. Она сняла с него рубашку, медленно, почти благоговейно, как будто запоминая его на ощупь, не глазами. Он был горячим — и в этом жаре было не возбуждение, а жизнь. Кожа под пальцами отзывалась на каждый её жест. Шрамы. Лопатки. Рёбра. Он не стеснялся. Но и не подавлял. Они упали на кровать почти одновременно — телами, дыханием, руками. Он целовал её шею, спускаясь ниже, к плечу, к выемке между грудей. Язык шёл медленно, оставляя влажный след, от которого её живот сжимался, а низ тянул. Она чувствовала, как бедра сами тянутся к нему. Как всё внутри становится мягким, податливым, готовым — не к сексу, а к тому, чтобы быть рядом, впустить, не прятать. Когда её ладони легли на его ремень, он остановился. Дыхание сбивалось. Грудь сжималась. Он опустил лоб ей на плечо. — Нет… — сказал он, почти хрипло. — Прости. Я не могу. Сакура лежала под ним. Тело дрожало — не от желания, от остановки. Глаза были широко открыты, полные смысла, которого они не успели развернуть. Он сел на край кровати. Не глядя на неё. Он всё ещё чувствовал её тепло — на коже, в ладонях, в запахе волос. Всё тело отзывалось остаточными волнами, словно само не понимало, почему их не пустили дальше. Она сидела, завернувшись в его простыню, молчала, уткнув подбородок в колени. Какаши натянул футболку, прошёлся по комнате, будто ища воздух. Он остановился у окна, спиной к ней. И слишком долго молчал. — Это было ошибкой, — сказал он наконец. Слова ударили, как пощечина. Не громкие. Не жёсткие. Но чёткие, как граница. Сакура не сразу отреагировала. Потом встала. Потянула простыню сильнее — словно отгораживаясь не от холода, а от него. — Ошибкой? — переспросила. — Серьёзно? Он всё ещё не оборачивался. — Мы оба были выпившие. Мы… просто не сдержались. Это был стресс. Потеря. Смерть. Слишком много всего. — Он говорил ровно, почти профессионально. — Это не повод делать из этого выводы. Лучше забыть. — Забыть? — в её голосе появилась резкость. — Так просто? Он повернулся. Взгляд тяжёлый, усталый. И честный. — Это не должно было произойти. Мы не в том месте. И не в том положении. Ты… ты моя ученица, Сакура. — Была. Ученицей. Пять лет назад, — парировала она. — Я уже не ребёнок. Не девочка с наивной влюблённостью. Я знала, что делаю. — А я должен был остановить, — сказал он, почти шёпотом. — И я остановил. Потому что дальше — не будет пути назад. А у нас нет права сейчас делать шаги, от которых может рухнуть всё. Ты работаешь в госпитале. Я — под проклятием. Я ухожу на миссию с ребятами, которые хотят убивать. Сейчас — не время. Не место. Сакура сделала шаг к нему. Глаза — вспыхнули. — Тогда не делай вид, будто всё, что было — случайность. Не смей списывать это на вино и нервы. Ты поцеловал меня не в бреду. Ты держал меня — осознанно. Ты трогал меня — не вслепую. Он сжал кулаки. Ногти впились в ладонь. Он не знал, что ответить. Потому что она была права. — Мы поговорим, — выдохнул он. — После. Когда вернусь. — То есть ты просто уйдёшь, да? Снова? — в её голосе дрогнула злость. — Как тогда. Только теперь не в бой, а от ответственности. Он поднял на неё взгляд. Тот, от которого обычно замирают враги. — Я иду на миссию, Сакура. И если что-то со мной случится — ты должна остаться сильной. Не вовлечённой. Не завязанной на мне. Иначе я уже проиграл. На секунду тишина была почти звенящей. — Это не тебе одному решать, — сказала она глухо. — Что я чувствую. Что мы чувствуем. Он не ответил. Она оделась молча. Натягивая кофту, не глядя на него. Подошла к двери, уже на пороге остановилась. Сказала тихо, но чётко: — Если ты думаешь, что можешь всё снова закрыть в себе и молчать — ты не изменился. А я больше не девочка, которая просто будет ждать. Щелчок двери был негромким. Но в комнате стало тихо — так, как бывает только после чего-то настоящего.