Интерлюдия. Шесть кругов ада.

Круг первый. Страна Травы. Восточный склон. Темнота ещё держалась на склонах, будто сама ночь не хотела уходить. Лёгкий туман лежал по низинам, трава промокла до хруста. Над головой ни звёзд, ни луны — только глухая тишина и хриплое дыхание. Саске стоял босиком на скале. Грудь ходила часто, по спине стекал пот, волосы слиплись. Лицо — бледное, губы прикусаны до крови. Время: 03:00 утра. Точка начала. Каждый день — без исключений. Ни звона будильника, ни слов. Только Какаши, сидящий у костра с закрытым глазом и ровной спиной. Уже час как. Он не спал. — Ты опоздал на минуту двадцать, — без эмоций бросил он. — Туман, — выдохнул Саске. — Война не будет ждать. Какаши поднялся. Молча. Кивнул на вершину хребта — туда, куда вела узкая тропа. Там — место для медитации. На вершине всегда дул ветер. Слишком резкий, чтобы думать. Слишком чистый, чтобы врать самому себе. — Сядешь — и будешь дышать, — сказал он. — Не анализировать. Не желать. Только дышать. Один час. Потом бегаешь. Потом на спарринги. Без чакры. Только тело. Саске не ответил. Поднялся. На ногах — будто гири. Кожа в ссадинах. Суставы гудят от вчерашней тренировки. Он уже знал: жалость — здесь не работает. Он пробовал однажды, в первые недели. Получил молчание, холодный взгляд и рану на ребре, вырезанную в спарринге. Какаши не наказывал. Он показывал. На вершине Саске сел. Закрыл глаза. Начал медленно считать вдохи. Секунды растягивались. В голове били воспоминания, как ток. Глаза Итачи. Крик матери. Горечь одиночества. Он отбрасывал их. Один за другим. Оставался только ритм. Воздух — в. Воздух — из. Мир сжимался до лёгких. Через час он открыл глаза — а Какаши уже стоял внизу. Не смотрел. Просто ждал. Бег — два часа. Вглубь леса, по склонам, с возвратом вверх. Если не успевал за метками — возвращался к началу. Без слов. Без оценки. Только результат. После — ближний бой. Без чакры. С повязкой на глазах. Какаши не щадил. Его удары были точными. Без ненависти. Без жалости. Саске падал. Снова. И снова. И снова. Но вставал. — Продолжай, — бросал Какаши. — Пока твои кости не запомнят, как двигаться без глаз. И он продолжал. Боль становилась привычной. Вкус крови — фоном. Всё, что он чувствовал — это границы себя. И как их каждый день расширяют. Поздно вечером, когда они варили еду на костре, Какаши молчал. Он почти не ел. Смотрел в пламя. Саске сидел напротив. Подбородок на коленях. Кулаки сжаты. Внутри всё пылало. — Почему ты… не сказал, что будет так? — выдохнул он наконец. Какаши повернулся. Один глаз — усталый. Но спокойный. — Потому что ты бы не пошёл. Саске сжал губы. Хотел выругаться. Хотел что-то сказать. Но… не смог. Потому что знал — это правда. Пауза. Потом — ещё одна фраза. Короткая. Как выброшенный клинок: — Продолжай. Саске молча кивнул. И в ту ночь он заснул с телом, ломящимся от усталости — и странным чувством в груди. Никто не говорил, что он молодец. Но он выжил. ______ Круг второй. Страна Земли. Тропа в ущелье была узкой, как лезвие. Камни под ногами звенели, не выдерживая давления чакры. Сверху — мёртвые ели, облитые инеем, а в воздухе пахло пеплом. Саске шёл позади. Пальцы на ножнах — наготове. Это была его первая настоящая миссия А-ранга. Перехват и ликвидация каравана, в котором, по информации Конохи, перевозили остатки печатей из лаборатории Орочимару. По сути — зачистка. Какаши не говорил лишнего. Только коротко: — Они бывшие наёмники. Без знака. Без флага. Без пощады. Караван появился внизу, в расселине. Пятеро. Один в маске. Двое — с чакронасыщенным оружием. И двое — щиты, барьеристы. Их чакра ощущалась даже отсюда: рваная, испачканная убийствами. — Ждём сигнала, — прошептал Какаши. Но в следующий миг он уже исчез. Саске не сразу понял. Воздух не дрогнул. Не было всплеска чакры. Только через пару секунд до слуха донёсся рёв — короткий, хриплый. И затем: взрыв. Он спустился мгновенно, включив Шаринган. Какаши стоял в центре. Один из противников — тот, что был в маске — уже лежал. Без шеи. Второй — кричал, прижимая окровавленную грудь, откуда выбивался сгусток молнии, работающий как спазмирующий клинок. Саске остановился. Замер. Это была не просто атака — это было хищничество. Ни одного резкого движения. Только идеальная тактика. Трое оставшихся бросились в атаку, но Какаши даже не отступил. Он дал им подойти ближе. И тогда Саске увидел: каждый шаг врагов — просчитан. Каждое движение — отражено заранее. Рука Какаши дёрнулась — Райсен прорезал первого, не оставляя вспышки. Второму он провёл молниевую иглу через щит прямо в сонную артерию. А третьему… он сломал руку. Вывернул её так, что кость прорезала кожу, и тихо, спокойно всадил клинок в живот. Медленно. Без эмоций. Последний хрип. Саске шагнул ближе. Какаши стоял в крови. Спина прямая. Лицо — всё то же. Спокойное. Он вытер клинок об рукав шиноби в маске и, не оборачиваясь, бросил: — Учти. Это не враги. Это материал. Угроза, которую надо удалить. Без промедлений. Без крика. И затем — уже тише: — Но если ты почувствуешь хоть долю жалости — вспомни, на кого они работали. Он ушёл дальше. Не обернувшись. Саске остался на несколько секунд один. Перед телами. Внутри — тишина. Он чувствовал… уважение. И страх. Не за себя. За всех, кто будет против них. Он шёл за Хатаке Какаши. И впервые понял — это не просто капитан. Это тот, с кем война превращается в выжженное поле. _____ Круг третий. Небольшая деревушка у границы Страны Чая. Пять домов, источник с горячей водой и старый колодец. Они были здесь по пути — короткий привал после разведывательной миссии. Вечер тянулся лениво: дождь барабанил по карнизам, трава парила от сырости. Саске молча стоял перед зеркалом в маленькой ванной, хмурясь. Лезвие было тупым. Рука дрожала не от страха, а от раздражения. Челюсть залита пеной, а на щеке уже багровела царапина — неглубокая, но злая. Капля крови стекала по скуле. Он фыркнул. Швырнул станок в чашу с водой. Рука сжалась. В зеркало смотрел парень, который слишком быстро вырос, но не понимал, как стать взрослым. — Станок жив? — прозвучал голос Какаши за дверью. Саске промолчал. — Судя по звуку, не очень, — добавил тот. Через пару секунд дверь приоткрылась — Какаши без жилета, с полотенцем на плече и чашкой чая в руке. Он скользнул взглядом по лицу Саске. Уголок губ чуть дёрнулся. — Понимаю. Первый раз всегда такой… триумфальный, — сказал он спокойно и поставил чашку на полку. — Дай угадаю: тупое лезвие и злость? — Слишком отросли, — буркнул Саске, показывая на щетину. — Не щетина, а пушок. Но зная тебя, это уже дело принципа. Какаши подошёл ближе, взял новый станок из своего набора, выдавил немного свежей пены и жестом указал: — Сядь. Не бойся крови — она в этом возрасте не страшна. Страшно — не уметь останавливаться, когда нужно. Саске подчинился без слов. Это было странно: сидеть, полуголым, с полотенцем на плечах, и позволить кому-то прикасаться к своему лицу. Но в пальцах Какаши была такая сосредоточенность — не как у командира, как у… старшего. — Ты слишком давишь. Надо чуть иначе, — прошептал тот, ведя лезвие мягко по щеке. — Вот так. Против роста, но не в лоб. Как будто ведёшь катану, не прорезая плоть, а касаясь воздуха рядом. Саске смотрел в зеркало. В отражении — двое. Один — закалённый в десятках боёв. Второй — почти мужчина. Почти. — У тебя тоже было так? — тихо спросил он. — Да, — ответил Какаши. — Я тоже резал себя в первый раз. Потому что спешил. Потому что думал, что взросление — это сила. А на самом деле… это привычка делать больно себе медленно. Они молчали. Только звук воды. Только скольжение металла. — Спасибо, — выдохнул Саске, когда всё было закончено. — Не за что, — сказал Какаши, опуская станок. — Просто… не забывай иногда быть обычным. Даже зверю нужен день, чтобы просто лечь на солнце. Саске кивнул. Ему не нужно было объяснение. Он чувствовал. Сегодня — в этом маленьком моменте, среди всего железа и молний — Какаши был не только учителем. Он был человеком. Живым. Рядом. И впервые Саске подумал: Может быть, он и правда не один. _____ Круг четвертый. Ночь. Высоко в горах, на границе Страны Рек и Страны Птиц. Они остановились у отвесного склона — тут всегда было тихо. Ни шиноби, ни караванов, ни деревень. Только камень, небо и звёзды. Огонь костра почти не трещал. Воздух — прохладный, с запахом минералов и хвои. Какаши сидел у пламени, нанося знаки на свиток. Тонкие линии, печати, символы — всё с той же выученной точностью. Саске молча наблюдал. Он не спрашивал, но знал: это не просто вечерняя практика. — Когда мы с тобой дойдём до финального уровня твоей тренировочной схемы, — сказал Какаши, не поднимая глаз, — тебе понадобится больше, чем техника или чакра. Тебе понадобится союзник. Он сделал последний мазок. Отложил кисть. Посмотрел на Саске. — Какой союзник? — спросил тот, не меняясь в лице, но голос чуть дрогнул. — Призывной. Не просто зверь. Не оружие. Партнёр. Он развернул второй свиток — старый, плотный, с потемневшими краями и символом клана Хатаке в центре. Саске видел его однажды мельком, но никогда не думал, что коснётся. — Контракт? — Саске приподнялся. — Ты хочешь, чтобы я заключил… — С Райто, — кивнул Какаши. — Молниеносной Птицей. Фамильным призывом Хатаке. До тебя… только я имел право на этот контракт. Саске замер. Это не было формальностью. Это — было доверием. Глубже, чем признание, сильнее, чем похвала. Это означало, что Какаши видел в нём не просто ученика. Равного. Родного. Частицу себя. — Почему я? — спросил Саске, не подходя. Какаши выдохнул. Долго смотрел на пламя. — Потому что ты не мой ученик. Уже нет. Потому что ты мой… выбор. Я доверяю тебе Райто так, как когда-то доверил бы брату. И потому что она сама тебя уже выбрала. — Она? — Саске приподнял бровь. — Райто — не самец. Не оружие. Она дух — древний, с собственным разумом. И если она появится, значит, она согласна. Какаши выдернул бинт с запястья. Надрезал палец. Кровь капнула на край свитка. — Сделай то же самое. И поставь имя. Саске подошёл. Его руки дрожали не от страха — от осознания. Он отдал каплю крови, написал: "Учи́ха Саске". Простые иероглифы. Но в них — целая история. Какаши сложил печати. — Призови. Саске сомкнул пальцы. Молниеносно. Вызов, наложенный на частоту своей чакры. Свиток затрещал. Воздух — вспыхнул. И из вспышки появилась она. Тёмное оперение. Клюв — как лезвие катаны. Крылья, за которыми пряталось небо. Райто. Она не издала ни звука. Только посмотрела на Саске, без оценки — с пониманием. Саске стоял, не дыша. Райто медленно наклонила голову. И коснулась его плеча клювом — будто дала согласие, приняла. Он посмотрел на Какаши. Тот молча кивнул. Ни улыбки. Ни слов. Только взгляд, в котором было всё: Ты — моё наследние. Ты — семья. ____ Круг пятый. Страна Ветра. Запретный городок между горами и караванным трактом. Вечер — тёплый, с привкусом специй и песка. Улицы усыпаны цветными фонариками. Шум, аромат жареного риса, играют самисэны, девичий смех тонет в шелесте занавесок. Саске стоит у входа — чёрное кимоно, волосы в привычной прическе. Он нахмурен. Как всегда. Какаши — рядом. Спокойный, руки в карманах. На лице — маска, но глаза улыбаются. — Я думал, ты привёл меня на разведку, — сказал Саске с подозрением. — Почти, — отозвался Какаши. — На разведку твоих гормонов. Саске скосил на него взгляд, полный той самой недоверчивой подростковой злости, которая никогда не проходит полностью. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Тебе восемнадцать, Учиха. Пора бы уже. — Пора что? Переспать с проституткой? Какаши хмыкнул. — А я-то надеялся, что за эти годы ты усвоил, что "проститутка" — это фраза для дураков. Здесь — жрицы любви. Он постучал костяшками пальцев по деревянному косяку. Из-за занавески тут же появилась женщина в алом, с яркими губами и изумлённо-игривым взглядом. Она склонилась: — Какаши-сан. С возвращением. — Как всегда, бесшумно прекрасна, Кейко-чан, — ответил он, и Саске понял: Какаши здесь — как дома. Как будто он не шиноби, а владелец лавки в этой части города. — Один? Или сегодня с подарком? — Сегодня — с миссией. Мой протеже… — он жестом указал на Саске, — отмечает совершеннолетие. Саске поперхнулся. — Протеже? — Ну а как мне тебя представить? Как "это мой ученик, который хотел предать деревню и уйти к любителю мужских тел, но я дал обещания его научить всему, и нас изгнали вдвоем"? — Какаши почти развёл руками. — Не самый лучший заход. Кейко хихикнула и смерила Саске с ног до головы. Тот стоял, как будто сейчас вынет катану и разрежет воздух. — Он серьёзный. Мне такие нравятся. — Он опасный. И воспитан мною, — добавил Какаши. — Будьте ласковы, но не пытайтесь приучить. Саске прошипел: — Ты совсем с ума сошёл? Какаши подошёл ближе. Тихо, но с тем тоном, который не оставлял места отговоркам: — Саске. Ты провёл три года в лесу, спал в доспехах, ел углём, тренировался до срывов. Пришло время почувствовать, что ты не только оружие. — Мне это не нужно, — выдохнул Саске. — Именно потому тебе это и нужно. Чтобы вспомнить, что ты живой. Что ты не только Учиха. Что ты мужчина, которому позволено быть просто… человеком. Саске не ответил. Но в следующий миг — сделал шаг вперёд. Какаши не улыбнулся — но в глазах мелькнуло: «Вот так, парень». — Я жду снаружи. Час. Не больше. Я доверяю этим дамам. — Потому что тебе доверяют они, да? — фыркнул Саске, исчезая за занавеской. Какаши остался на улице. Взял чашку чая. Прислонился к стене. — Ох, как же я стал стар. Теперь я тот, кто ждёт снаружи борделя, пока его протеже взрослеет. _____ Круг шестой. Они добрались до ущелья уже на излёте. Солнце садилось за чёрный хребет, воздух был липким от пара и крови. Саске шёл, спотыкаясь, но не сдавался. Какаши — следом, молча, сжимая фаланги так, чтобы не подать вида, насколько сильно кровь течёт из бока. — Там, — коротко бросил он, указав на расщелину между валунами. — Переночуем. Саске, не задавая вопросов, нырнул внутрь первым. Пространство было тесным, но сухим — редкость в этих местах. Он опустился у стены, тяжело дыша, прижимая ладонь к ребру, где сквозной порез всё ещё пульсировал. Какаши бросил взгляд — и на миг остановился. Потом, не произнося ни слова, опустился на колено и вытащил из сумки запечатанный свиток с базовой аптекой. — У тебя… — начал Саске. — Тише, — перебил Какаши. — Покажи. — Сам справлюсь. — Ты всегда справляешься. Но я всё ещё старший. Он рывком поднял низ кофты, и Саске не стал спорить. Его дыхание сбивалось на каждом вдохе, мышцы рвались под пальцами от напряжения, но он молчал. Только чуть приподнял подбородок, когда Какаши начал обрабатывать рану. — Щиплет, — буркнул Саске. — Странно. Это обычно означает, что ты жив. Саске усмехнулся краем рта. Улыбка вышла перекошенной, но настоящей. Когда бинты легли ровно и надёжно, Какаши наконец позволил себе выдохнуть. Потом — поднялся, неторопливо подошёл к ближайшему пню у входа в расщелину. Сел. Осторожно — не из-за усталости, а потому что левая сторона живота уже ныла откровенно. — Твоя очередь, — сказал Саске, глядя на него. — Ты хромаешь. — Не хромаю. Шагаю с достоинством. — Ты кровью истекаешь, Какаши. Тот закатил глаза — по-особенному театрально, как умел только он. Достал из аптечки иглу, нить, спирт. — Щипеть будет не меньше, — буркнул он, поддевая край своей майки и открывая бок, где зияла рваная рана от взрыва. — Могу помочь, — сказал Саске, но голос у него был слабый. — С твоей координацией сейчас? Нет уж. Ещё пришью себя к дереву. Он начал шить. Медленно. Без обезболивающего. Каждый укол отдавался пульсом в висках, но пальцы работали ровно, чётко. Как будто это был не человек, а механизм, настроенный только на выживание. Саске молчал. Просто смотрел. И в какой-то момент — отложил шутку, сарказм, привычную отстранённость. — Почему ты это делаешь? — вдруг спросил он. — Тащишь меня, когда сам валишься. Не уходишь, когда мог бы. Не бросаешь. Какаши не ответил сразу. Только закончил шов. Завязал нить. И только потом — поднял взгляд. — Потому что ты — мой ученик. Тихо. Спокойно. Без деклараций. — Даже когда ты бесишь, и споришь, и идёшь против. Я всё равно за тебя. Ты можешь быть кем угодно — лишь бы не был один. Саске опустил взгляд. Долго смотрел в пол. Потом — хрипло усмехнулся. — Придурок ты, Какаши. — Зато живучий, — буркнул тот. — Спать будешь справа, там теплее. Если снова вскроется — пеняй на себя. Саске молча лёг, прислонившись к стене. Тишина. Только шорох бинтов. А потом — спокойствие. Безопасность. Которое бывает только с тем, кто точно не бросит. _____ Воспоминания накрывали Саске с особой жестокостью. Почти полторы недели он провёл в логове Тоби — в этих каменных, мёртвых стенах, где не было окон, не различался день и ночь, а сам воздух казался спрессованным временем. После пересадки глаз Итачи мир всё ещё искажался — линии предметов будто дрожали в глазах, всё вокруг дышало кроваво-красным отсветом, словно сама реальность сочилась проклятием. Он не спал. Не ел. Не говорил. Просто лежал, глядя в одну точку на потолке, а в голове — одна за другой вспыхивали сцены. Миссии. Ранние утра в чужих странах. Ледяные рассветы, где Какаши первым поднимался и первым уходил на разведку. Взгляд учителя, всегда спокойный. Молчаливый кивок. Жест. Иногда — рука на плече, когда Саске казалось, что всё летит к чёрту. И в этом — ни одного намёка на ложь. Он пытался найти её. Ложь. Фальшь. Предательство. Прокручивал каждое "молодец", каждое "ты почти понял", каждое "не геройствуй", — и везде искал подтекст. Нить, которая выдала бы настоящую цель. Но… не находил. Стиснув зубы, он зажмурился, будто хотел силой вытолкнуть из головы всё это. «Он знал. Все эти годы. Он знал всё.» И всё равно — оставался рядом. Не отворачивался. Учил. Защищал. Молчал. «Я был его миссией. Не другом. Не братом. Он знал про Итачи. Он знал всё. Он сам вёл меня к нему — чтобы я убил.» В голове будто шёл голос Тоби: «Хатаке — связующее звено. Он держал тебя, пока ты был опасен. Думаешь, почему он никогда не мешал тебе? Потому что ждал. Когда ты сам всё сделаешь. Чтобы ему не пришлось вмешиваться.» Саске резко поднялся. Его чакра содрогнулась, глаза вспыхнули вечным мангекё — не как дар, а как клеймо. Пыль с потолка осыпалась. Камень заскрипел. — Всё это время, — прошептал он, — ты притворялся, что я тебе дорог. А сам… сам просто держал поводок. Он сорвался, рванулся к сумке, достал свиток. Тот самый, что дал ему Какаши перед боем с Итачи. Свиток, что хранился в поясе как последняя ниточка. "Печать исчезнет в одном случае — если я умру" — эти слова прозвучали в голове так чётко, как будто их только что прошептали рядом. Он сложил печати. Выпустил чакру. Призыв сработал. И — ничего. Ни вихря. Ни пульса чакры. Ни самого Какаши. Тишина. Свиток выпал из пальцев. Упал на пол, как проклятие. Саске замер. Смотрел в пустоту. Затем развернулся и со всей силы ударил в стену. Камень треснул, обрушился — но он бил снова. И снова. — Ты умер? — выдохнул он, и голос дрогнул. — Без меня? Он не понимал, почему грудь сдавило так сильно. Почему в горле стоял ком. Почему глаза жгло. Всё тело отзывалось одной мыслью — он не должен был умереть. — Я должен был убить тебя сам. Я! Я должен был... Он осел на пол. Руки дрожали. Плечи тряслись. Он не плакал как шиноби. Не как мужчина. Он плакал как тот мальчишка, что остался один после резни, после изгнания, после каждой утраты. Кровь стекала по щекам. Глаза не выдерживали — даже они плакали вместо него. Он закрыл лицо руками. Ревел. Без слов. Без стыда. — Я ненавижу тебя, — выдохнул он. — Ненавижу. Но внутри эта ненависть смешивалась с чем-то другим — таким же болезненным. Может, с любовью. Может, с тоской. Он сам не знал. Он не понимал, почему так больно. Почему не стало легче. Почему не исчезла привязанность, когда исчез тот, кто был ей причиной. — Ты не имел права умереть первым, — сказал он уже почти беззвучно. Он лежал спиной к стене, смотрел в потолок — туда, где не было ни неба, ни надежды. Только пепел на губах. Когда боль схлынула — пришла пустота. Не облегчение. А выжженное поле внутри. Он медленно поднялся. Его лицо было другим. Ни злобы. Ни крика. Только тихая решимость. — Я уничтожу всех, — проговорил он. — Тех, кто знал. Тех, кто молчал. Тех, кто выстраивал эту лживую систему. Он называл имена — с точностью, как по списку. — Данзо. Цунаде. Корень. Коноха. Он выдохнул. Остановился. А потом сказал последнее: — И Какаши. Если ты умер — пусть так. Но если нет, то ты был частью этого — значит, ты виновен. Всё, что между нами было, сгорело вместе с той правдой, которую ты скрыл. Он сделал шаг вперёд. Вечный мангекё вспыхнул. И с этим шагом — весь прежний Саске исчез. Остался только тот, кто больше не прощает.