1.

      Кохаку стояла в углу комнаты, босая, в заляпанной землёй одежде. Всё утро она была вне дома — видно по её растрёпанным волосам и царапинам на ногах. Губы были плотно сжаты, а глаза сухие, сверкающие, как два кусочка раскалённого угля. Гнев, копившийся неделями, медленно поднимался из груди. Именно сегодня что-то сломалось внутри — когда отец даже не заметил цветок, что она положила на мамину подушку.       — Тебе просто... всё равно. — слова вырвались внезапно. — Мама умерла, а ты... ты даже не плакал. Ни разу. Стоял там, как... как будто это нормально.       Кокуё поднял глаза от чаши, которую вертел в руках. Его лицо, некогда внушавшее уважение, теперь казалось высеченным из тусклого камня — серое, тяжёлое, с морщинами, прорезанными не временем, а бессонными ночами.       — Что это даст? — его голос звучал устало. — Слёзы мёртвых не вернут, Кохаку. Я делаю то, что должен — забочусь о вас. О деревне.       — О де-рев-не, — Кохаку почти выплюнула это слово. — Конечно! Твоя драгоценная деревня. Всегда деревня! Она тебе дороже нас всех, правда?       — Следи за своими словами, — предупредил Кокуё       В углу сидела Рури. Она не плакала, не вздыхала, только переводила взгляд с отца на сестру и обратно, надеясь, что кто-то отступит первым.       — Она бы не хотела, чтобы мы ругались, — прошептала она. — Мама хотела, чтобы мы были вместе…       Но Кохаку уже знала — не сможет. Не здесь и не с ним. Она уже не могла остановиться. Боль, которую она давила в себе, рвалась наружу.       — Когда он пришёл, — её голос дрожал, но глаза оставались сухими, — Ты даже не стал слушать! Он говорил, что может помочь, а ты просто... просто прогнал его! — последние слова она почти выкрикнула, задыхаясь. — А если он правда мог что-то сделать?!       — Я не доверяю ему, — отрезал Кокуё, и теперь его голос стал холодным. — Он уже появился один раз с громкими словами и пустыми руками. Ничем хорошим это не закончилось.       — Ты даже не дал ему шанса! Ты не знаешь, что было бы! Не знаешь!       — Я знаю людей, — Кокуё встал. — Я глава этой деревни. Я решаю, кому доверять.       — А я хотела, чтобы он остался! — голос Кохаку сорвался. — Я... я чувствовала, что он... что он мог бы...       — Ты ребёнок, — оборвал её отец. — Ты не понимаешь, какими бывают люди.       — Да если бы ты хоть раз... хоть один раз засунул свою гордость куда подальше, она бы... — голос подвёл её, она сглотнула. — Ты позволил этому случиться.       — Кохаку, — Рури шагнула к сестре, — ты не права. Папа любил её...       — Тогда почему? — Кохаку повернулась к сестре, её голос надломился. — Почему он не сделал всего?!       Кокуё не ответил. Чаша в его руках застыла на полпути к столу.       — Думаешь, я сам не спрашиваю себя об этом? — слова были почти не слышны. — Каждую ночь. Каждый раз, когда закрываю глаза.       Кохаку отвернулась. Отцовское признание не утешило — оно сделало только больнее. Она подошла к стене, где лежал её узелок, подготовленный уже давно.              — Мне всё равно, — сказала она, подхватывая свои скудные. — Я больше не могу здесь быть.       — И куда ты пойдёшь?       Кохаку вытерла нос тыльной стороной ладони, размазывая слёзы и грязь.       — Не твоё дело. Куда угодно. Лишь бы не здесь.       — Это твой дом.       — Не дом.       Онп повернулась к двери, сжимая узелок. На пороге обернулась к Рури, которая стояла, прижав ладони к груди.       — Не плачь. Я буду в порядке.       И вышла, не сказав больше ни слова.

***

      Ночь опустились на лес, как тёплое покрывало. Кохаку шла по тропе до ночи, оступаясь, утирая пот и слёзы, которые всё-таки пробились сквозь решимость. Руки ныли от тяжести, но она не останавливалась.       Когда деревья поредели, и впереди показалась знакомая крыша, она замерла за толстой елью. Сложила ладони у рта.       Три коротких свиста — как птичья трель. Их тайный сигнал. Скрип двери. На крыльцо вышла маленькая фигура. Присмотрелась, насторожилась и побежала к ней.

***

      В густой синеве летней ночи три сосны на холме казались великанами, молчаливыми стражами маленького убежища. Под их ветвями Кохаку и Рин устроились на ночлег. Огонь в крохотном костерке потрескивал, отбрасывая дрожащие тени на их лица.       Кохаку сидела, обхватив колени руками, и смотрела в огонь. Светлые волосы были спутанными, щёки перепачканными в грязи, но глаза сухими. Она уже выплакала все слёзы по пути сюда.       Рин была рядом, не спрашивала и не говорила. Просто сидела, помешивая угли длинной веткой, будто в этом простом движении заключалась вся её забота.       – Есть хочешь? – наконец спросила она, доставая из кармана две помятые лепёшки.       Кохаку молча покачала головой. Но когда одна из лепёшек легла ей на колени, она не отказалась. Откусила, жевала медленно, упрямо       – Он теперь меня возненавидит, – вдруг сказала она, глядя в огонь. В свете костра её глаза казались почти золотыми, как у испуганного оленёнка.       Рин лишь бросила в огонь веточку. Искры взвились вверх.       В лесу ночь текла как река — вязко, неторопливо. Воздух пах смолой и влажной листвой. Ветви деревьев над головой сплетались, напоминали руки, протянутые друг к другу – даже они искали понимания.       Девочки сидели так близко, что их плечи почти соприкасались. Кохаку бросила в костёр ещё одну ветку, и пламя на мгновение вспыхнуло ярче, отбросив их тени далеко на стволы деревьев – две маленькие фигурки посреди безбрежного моря ночи.       – Как тебе удалось уйти из дома? – спросила Кохаку после долгого молчания.       – Просто никому не сказала.       – Тебе... попадёт за это, – тихо сказала Кохаку, чувствуя внезапный укол вины. – Может, тебе лучше вернуться?       – Нет.       Рин не хотела возвращаться. Лесная ночь обнимала её своими холодными руками, и ей это нравилось.       Когда она смотрела вверх, между ветвями сосен открывалась бездна – черно-синяя, усыпанная звёздами. Они смотрели на неё, и она смотрела в ответ.       Земля под её спиной была твёрдой, но каким-то образом принимала её, будто она была частью этой земли, из неё выросшей. Мох под ладонями – мягкий, чуть влажный. Сосны вокруг – три великана, поддерживающие небесный свод над головой.       – Знаешь, что самое лучшее здесь? – тихо сказала она. – Нет стен.       Кохаку проследила за её взглядом, не совсем понимая.       – Есть тот старый шалаш.       – Не хочу пока туда, – Рин легла на спину, раскинув руки в стороны. – Здесь деревья бесконечные, воздух бесконечный, небо бесконечное.       Эта ночь пахла свободой. Не громкой, яркой свободой побега, а глубокой свободой принадлежности. Она чувствовала, как что-то внутри неё откликается. Что-то, что жило в крови.       – Иногда мне кажется, что я не могу дышать дома.       Казалось, лес наблюдает за ними, принимает – не как чужаков, а как детей, вернувшихся домой.       Здесь они были больше, чем дочери. Больше, чем сёстры. Здесь они быть никем. Здесь они были частью чего-то большего, чего-то, что текло в их венах, пульсировало под кожей, что-то настоящее и бесконечное.

***

      Утром, когда солнечные лучи только-только пробились сквозь щели в ставнях, Киран вошел на кухню и увидел Камуи, разжигающего огонь.       – Почему вчера не сказал, что Рин ушла ночью? – без предисловий спросил Киран.       Камуи не поднял глаз от очага.       – Потому что у неё мозги куриные.       – Я не это спросил.       Камуи выпрямился, глядя на отца с выражением сложным и нечитаемым.       – Всё равно была ночь, – неохотно ответил он. – Никто не пошел бы её искать.       Мара сидела в своей комнате – тёмной, с плотно задёрнутыми шторами, куда свет проникал лишь тонкими полосками по краям. Разговор она слышала.       Она опустилась на кровать. Тяжесть в теле и разуме, эта постоянная, неотступная тяжесть, давила всё сильнее. Ребёнок внутри неё шевельнулся, и она положила руку на живот – жест, который должен был быть исполнен любви и нежности, но сейчас был просто рефлексом.       Айрин сбежала из дома. Мара знала, что должна беспокоиться. Должна чувствовать злость, страх, желание защитить. Но всё, что она ощущала – это бесконечную усталость и странную, болезненную зависть. Зависть к дочери, которая могла вот так просто уйти, сбежать от всего.       Любовь в ней умирала медленно, день за днём, погребённая под слоями разочарования, непонимания и одиночества.       А теперь было это – вторая беременность, гораздо тяжелее предыдущей. Тошнота, которая не отпускала даже на последних месяцах. Боли в спине и ногах. И эта тьма внутри, которая росла с каждым днём – чёрная яма, поглощающая все чувства, все мысли, все желания.       Было просто лежать здесь, в полутьме, позволяя времени течь мимо, не затрагивая её.       Киран не любил её – она знала это. Не так, как должен любить муж жену. Для него она была матерью его детей. Хранительницей дома. Только дом был не её с тех пор, как его жизнь стала её жизнью. Его идеи заменили её собственные мысли. Его желания вытеснили её мечты. Капля за каплей, день за днём она растворялась в нём, теряя себя, пока однажды не проснулась чужой в собственном теле, в доме, который никогда не был для неё настоящим домом. Уже не осталось ничего по-настоящему её.       Нужно встать.       Мысль тут же растаяла. Мара осталась лежать, глядя в потолок, пока в соседней комнате муж и сын продолжали разговор, который она уже не слышала.       Нужно встать.       Она встала.       Услышала, как Камуи вышел, тихо прикрыв за собой дверь. И дом снова погрузился в тишину – тяжёлую, удушливую, нарушаемую только скрипом пера по бумаге и тихими шагами Мары, которая кружила по своей комнате, как пойманный зверь по клетке, не находя выхода из лабиринта собственной души.       Мара снова села. Чёрные волосы скользнули по плечам, как тень. Она закрыла глаза — будто так можно было не чувствовать. Не видеть, не думать, не быть.       Шаги. Тихо. Размеренно. Как у того, кто давно привык двигаться по чужим пространствам, будто по своим. Киран вошёл без звука.       — Это не слабость. Это гормональный отклик на физиологические изменения. Прогестерон, эстрогены, кортизол. Они полностью перестраивают работу мозга. Структурно.       Она молчала. Сидела с прямой спиной, будто пыталась удержать в себе то, что больше не держалось. Слова его она слышала, но они не трогали. Как в тумане — даже если слышишь, смысл не доходит.       — То, что ты чувствуешь сейчас, — он продолжил, — это не "ты сошла с ума". Это биохимия. Это нормальный процесс.       Он взглянул на неё, положил руку ей на плечо, отчего Мара вздрогнула. Прикосновение чужое, ненужное. Непрошенное. Слишком реальное. Её тело сейчас — не её. И чужое тепло только подчеркивало это.       — Не надо, — прошептала. — Не могу.       Он убрал руку без лишних слов.       — Ты не веришь ни одному моему слову.       Это была правда. Она не верила. Это были просто звуки, пустые и бессмысленные, как жужжание насекомого за окном.       Ей было безразлично, что происходит с её телом, потому что проблема была не в теле. Тело уже давно не принадлежало ей. Душа – вот что имело значение, а душа ускользала, растворялась, и никакие объяснения не могли этого исправить. Душу нельзя было измерить, увидеть или починить.

***

      Утро началось с ледяного шока: Рин вскрикнула, когда поток воды хлынул ей на лицо. Подскочив, она отфыркивалась и шарила по лицу, пытаясь стряхнуть мокрые волосы.       — Какого... — начала она, пытаясь проморгаться.       В проёме шалаша стоял Камуи с пустым горшком. На лице играла самодовольная ухмылка.       — Проснись и пой, мокрая курица.       — Я... тебя... прикончу! — Рин схватила ближайшую палку и вскочила. Одежда липла к телу, ноги путались в мокром пледе.       — Вот это благодарность, — лениво отступил Камуи. — Я, между прочим, заботился.       — Заботился?! — палка с треском ударила о землю, не дотянувшись до него. — Следующий раз я на тебя кастрюлю вылью. С кипятком!       — Не попадёшь, — поддразнил он и ловко отпрыгнул назад. — Бьёшь как всегда мимо.       Кохаку, только что проснувшаяся, ошарашенно хлопала глазами, глядя, как мокрая Рин гоняется за Камуи. Она осталась сухой — вода предназначалась исключительно для Рин.       — Ах ты мелкий... Иди сюда!       — Ещё чего, — Камуи ловко увернулся от удара.       — Только попробуй! — Рин снова замахнулась, палка просвистела в воздухе в опасной близости от его уха.       — Бешеная.       Рин замахнулась снова. На этот раз палка зацепила его плечо, и он схватился за него.       — О, я ранен. Смертельно! — застонал он, падая на колени.       — Придурок, — Рин фырнула. — Зачем пришёл? Чтобы испортить мне день?       Камуи мгновенно перестал "умирать" и вскочил на ноги.       — Вообще-то отец велел тебе домой тащиться, — сообщил он, отряхивая колени.       — И что ты ему сказал?       — Что ты решила переселиться к лягушкам. Они тебя своей признали, скоро отрастишь жабры, — закатил глаза Камуи. — Что я мог сказать? Сказал, что знаю, где ты, и приведу.       — Я не пойду.       — Пойдёшь, — отрезал Камуи. — Или я расскажу, где вы прячетесь.       — Предатель.       — Мне тоже влетит, если ты не вернёшься. А я не собираюсь страдать из-за твоих закидонов.       — Это не закидоны! — Рин снова замахнулась палкой, но без прежней ярости.       — Слушай, — Камуи внезапно стал серьёзнее, — просто иди домой. Покажись. Потом можешь возвращаться к своей... — он бросил взгляд на Кохаку, — подружке.       — А ты за ней присмотришь? — спросила Рин.       — За этой мелкой? — Камуи поморщился. — Да она скорее меня загрызёт.       — Я не мелкая! — возмутилась Кохаку, сжимая кулаки.       — Видишь? — хмыкнул Камуи. — Уже готова кидаться.       — Я не оставлю её одну, — упрямо сказала Рин.       — Ладно, — вздохнул Камуи. — Не хочешь идти — не иди. Пусть отец сам разбирается. Я сделал, что мог.       Он развернулся уходить, но вдруг остановился и с любопытством оглядел их жалкое убежище.       — А вообще... что вы тут делаете?       Рин и Кохаку переглянулись.       — Ну... живём, — неуверенно ответила Рин.       — В этой куче веток?       Он подошёл к шалашу и с ленивым интересом пнул одну из веток в основании. Ветка хрустнула, и половина крыши с грохотом съехала вниз, утащив за собой листья и тонкие прутья.       — Камуи! — завопила Рин, бросаясь к остаткам шалаша.       — Я даже не старался. Это само развалилось.       Он потянул за край листовой маскировки, и вся она слетела вниз, как плохо повешенная штора.       — Вы даже листья не привязали? Да тут первая белка пробежит — всё обвалится.       — Мы ещё не закончили! — с вызовом сказала Кохаку. — Это только начало!       — Начало чего?       Рин и Кохаку молчали. Их «лагерь» и правда выглядел жалко: перекошенные стены, грязные тряпки, пара котомок и разбросанные ветки.       — Короче. Если вы реально хотите свалить из дома, нужно мозгами шевелить. Тут вас ночью либо волки сожрут, либо медведь, либо этот ваш шалаш придавит.       Девочки снова переглянулись, удивленные внезапно здравой мыслью от Камуи.       — Так вот, если уж строить нормальную хижину, — продолжил он, вытянув ноги, — то нужны нормальные материалы. Верёвки. Инструменты. Что-то, что не развалится от первого дождя. И еда. Не ягоды, которые завтра сгниют, а что-то настоящее.       — А где нам всё это взять? — спросила Кохаку, нахмурившись.       — Ну-у… — Камуи потянулся, глядя на небо, — например, дома. Свалите туда, натырьте всё нужное и уже потом стройте.       Кохаку и Рин уставились на него, медленно осознавая, что он прав.       — Нам нужно вернуться, — медленно сказала Кохаку.       — Чтобы подготовиться, — подхватила Рин, глаза загорелись.       — А потом сбежать — как следует, — закончила Кохаку.       Камуи развёл руками, как бы говоря: «Ну наконец-то!»       — Вы обе, конечно, с приветом, но хотя бы не дурашки. Это радует.       Рин посмотрела на остатки их убежища, затем на Кохаку, и наконец на брата.       — А чего это ты нам помогаешь вдруг? Добрым стал?       — А я не помогаю. Я хочу, чтобы ты наконец свалила куда подальше и перестала меня бесить.       — Сам ты бесишь! — Рин замахнулась на него, но Камуи ловко отскочил.       — Вот и всё, моя благодарность — пинок по носу.       — Ты первый начал!       Кохаку наблюдала за ними, качая головой с лёгкой улыбкой. Камуи и Рин были как кошка с собакой.       — Значит, идём домой, — она подвела итог, прерывая возню близнецов. — Только за припасами. Мы всё равно уйдём.       — Как скажешь, — пожал плечами Камуи. — Меня это волнует примерно... — он показал пальцами крошечный промежуток, — вот настолько.       Но в его голосе не было настоящего безразличия. Что-то в том, как он бросил последний взгляд на их жалкое убежище, говорило об обратном. Камуи встал, отряхнулся.       — Но если вас поймают — я вас не знаю. Мы не родня. Мимо шёл.       — Испугался? — язвительно спросила Рин.       — Это план такой, — поправил он. — Кто-то же должен будет вас вытаскивать, когда всё пойдёт наперекосяк.       Они двинулись прочь, оставляя позади разрушенный шалаш.       План был всё ещё глупый. Но теперь — с подкреплением.

***

      Киран стоял в дверном проёме, наблюдая за вторжением урагана в человеческом обличье. Рин ворвалась в дом первой, с мокрыми волосами и лицом, пылающим от злости. Камуи влетел следом, потирая плечо.       — Она пыталась убить меня палкой! Дважды! За то, что я её нашёл!       — Он облил меня водой, когда я спала! Ледяной! С головы до ног!       — Я выполнял твоё поручение! А она чуть не размозжила мне череп!       — Твоя голова так кривая, я хотела её выпрямить!       — Достаточно, — произнёс Киран негромко.       Камуи действительно замолк, бросив на отца быстрый взгляд. Но Рин продолжала возиться с одеждой, будто не слышала.       — Я сказал — достаточно, — повторил Киран чуть громче.       Рин повернулась к нему на мгновение — один короткий взгляд, острый — и тут же отвернулась, с преувеличенным вниманием изучая мокрое пятно на своей рубахе.       — Надо переодеться, — заявила она, направляясь к своей комнате и оставляя мокрые следы на полу. — Не хочу умереть от воспаления лёгких.       Тонкая морщинка появилась между бровями Кирана — единственный признак его раздражения. Она делала это снова. Создавала хаос, чтобы избежать настоящего разговора. Ему было интересно, когда она научилась этому трюку. И раздражало, что это работало.       — Камуи, выйди, — приказал Киран, не сводя глаз с Рин.       — Но я хотел рассказать, как она... — начал Камуи.       — Выйди, — повторил Киран тоном, не предполагающим возражений.       Камуи бросил последний взгляд на сестру — наполовину торжествующий, наполовину сочувствующий — и выскользнул из комнаты.       Рин попыталась обойти отца, но он сделал шаг в сторону, снова блокируя путь.       — Я всё объяснила Камуи, — сказала она, глядя куда-то в район его подбородка. — Я знала, что вернусь. Мы просто... проверяли кое-что. С Кохаку.       — Проверяли?       — Да. Я вернулась, разве нет? Всё отлично. Что ещё тебе надо?       Киран смотрел на неё долгим взглядом. В этот момент она казалась такой юной, такой уязвимой, несмотря на всю свою показную браваду. Он почти забыл, что она всего лишь ребёнок, который пытается найти своё место в мире, который кажется ей несправедливым.       — Чтобы ты думала, — сказал он наконец. — Прежде чем действовать.       — Хорошо, я подумаю над тем, стоит ли вообще думать, — Рин отвернулась.       Киран приподнял бровь. Он знал свою дочь достаточно хорошо, чтобы понимать: в этом настроении от неё не добиться ничего, кроме упрямства.       — Иди переоденься, — сказал он наконец, отступая в сторону. — Но этот разговор не окончен.       Рин проскользнула мимо него.       — Конечно не окончен, — пробормотала она себе под нос.       Киран смотрел ей вслед, думая о том, что из всего, что он когда-либо делал в жизни, это — воспитание детей — самое непредсказуемое и наименее поддающееся контролю.       Хуже всего было то, что эти двое, казалось, унаследовали его собственное упрямство, помноженное на два.

***

      Дом спал. Свеча в комнате едва теплилась, отбрасывая мягкие, зыбкие тени на стены. Всё было будто в вате — слишком тихо, слишком медленно.       Рин лежала у неё на коленях, прижавшись щекой. Волосы девочки рассыпались по тёмной ткани материнского платья, как медные нити. Мара медленно гладила дочь по голове, будто успокаивала она не только её, но и себя. В такие моменты тяжесть, постоянно давившая на её сердце, становилась чуть легче.       — Я должна была уйти с ней, — тихо сказала Рин. — У Кохаку мама умерла...       Рука Мары на мгновение замерла, а затем продолжили своё размеренное движение. Смотрела куда-то поверх головы дочери, в пространство за окном, где сгущались сумерки.       — Я же не ругаюсь, — ответила она после долгого молчания. — Не надо объяснять мне ничего.       — Она с отцом ещё поругалась, — сказала Рир.       Мара провела рукой по её волосам — мягко, медленно, как умеют только матери. Всё ещё молчала. Рин уже подумала, что мама просто не услышала. Но потом та тихо сказала:       — Кохаку хорошая девочка. Храбрая. Сильная.       Рин не поняла сразу. Подняла взгляд, чуть нахмурилась, ожидая продолжения.       — Поддерживайте друг друга, — добавила Мара, всё так же спокойно гладя её по голове. — Она тебя поймёт.       Что-то в голосе матери заставило Рин поднять голову и всмотреться в её лицо.       — Почему? — тихо спросила она.       Но Мара лишь улыбнулась — слабой, но очень искренней улыбкой.       — Всё будет хорошо, — сказала она. — Ты сильнее, чем думаешь. Вы все сильнее.       Рин снова положила голову ей на колени, не понимая, почему вдруг стало так непонятно всё вокруг.

***

      Кохаку вернулась так, как будто и не уходила. Прямо по тропинке, с заломленной за спину рукой, будто поймана кем-то. Но рядом никого не было, только пыль, жара и шум воды вдалеке. Деревенские, заметив её из-за изгородей, кивали с ленивой снисходительностью.       — О, Кохаку прибежала. Ну, молодец, что не сломала шею.       — Говорила же я, куда она денется.       Дверь родного дома была приоткрыта — отец, наверное, опять ушёл в лес. Рури осталась одна, поэтому Кохаку услышала звук ее возни еще с порога. Тихий кашель донесся из глубины дома, и Кохаку поморщилась. Кажется, сестра снова простудилась в её отсутствие.       — Рури? — позвала она, переступая порог.       Возня в дальней комнате стихла, а потом раздался удивленный возглас:       — Ты вернулась! — Рури бросилась обнимать её, и Кохаку на мгновение забыла про все свои планы.       — Вернулась, — кивнула она, мягко высвобождаясь из объятий.       — Хочешь еду? Остался суп.       Кохаку кивнула, но больше из вежливости.       Рури снова обняла её — осторожно, как обнимают ёжика. А Кохаку, вдруг, в этом мягком прикосновении почувствовала маленький укол — от шипов.       Я вернулась не к тебе. Я вернулась, чтобы подготовиться.       Пока Рури хлопотала, Кохаку скользнула взглядом по дому. Шкафчик у стены — там хранятся верёвки. В углу — большой нож для корней. Пара сушёных лепёшек на полке, если завернуть в ткань — можно унести незаметно. Ещё бы флягу...       Дом пах дымом и сухими листьями. Отсутствие матери ощущалось не как пустота — скорее как вмятина. Будто в доме был кто-то большой, кто сидел на подушках и пел, а теперь ушёл, и подушки не расправились. Словно комната ждёт, что она вот-вот вернётся.

***

      Рури лежала уже в постели. Не спала — глаза у неё светились в темноте, как у кошки. Когда Кохаку залезла под покрывало, Рури сразу придвинулась ближе, обняла её.       — Ты снова уйдёшь, да?       — Нет… да… не знаю.       Рури усмехнулась.       — У тебя голос всегда дрожит, когда ты врёшь, как у мокрой собаки.       Кохаку хихикнула. Уткнулась в сестру.       — Помнишь, ты сказала, что мир огромный? Что он — как небо?       — Да. А ты сказала, что небо — это просто отражение воды.       — Ты тогда так обиделась...       — А ты была права, — Кохаку улыбнулась. — Оно и правда как вода. Бескрайнее, текучее. Всё время меняется.       — Но всё равно — бесконечное, — Рури замерла, пальцы остались у Кохаку на плече. — Если ты пойдёшь, ты ведь туда уйдёшь.       — Я не хочу оставлять тебя.       — Ты не оставляешь. Ты просто уходишь дальше, чем я могу.       Кохаку закрыла глаза. И подумала: если мир бесконечен, может, мама где-то есть. Просто на другой стороне сна.       А рядом — Рури. Живая, горячая, родная. И уже чужая. Потому что Кохаку собиралась уйти снова.       — А ты бы сбежала? Если бы могла.       — Нет. Я — берег. А ты — лодка. Если берег пойдёт, лодка не найдёт, куда вернуться.       — А если я буду птицей?       — Тогда я буду деревом. А если ты станешь ветром — я стану окном. Чтобы тебя поймать.       Они лежали так долго. Дом скрипел и зевал, за стеной ходил кто-то из предков — может, мать, может, бабка. И ночь казалась не такой уж страшной, если держать кого-то и чувствовать дыхание в два ритма.       Я — не ты, Рури. Ты живёшь внутри. Я — снаружи.