2.

      На краю деревни воняло. Не как от тухлой рыбы или грязных шкур, а как-то едко, будто воздух царапал нос изнутри.       Там снова сидел Хром. Он построил нечто вроде норы из веток и обложенных камней. Внутри потрескивало. Рядом — корзина, из которой поднимался дым.       — Грязь нюхаешь?       Хром не услышал. Он аккуратно прижимал раскалённый булыжник к чему-то в глиняной миске. Внутри зашипело, и пошёл плотный белый пар. Он тут же отпрянул, заслонив лицо ладонью.       — Ага!       Он схватил щепку и начал водить ей по дну другой миски, где лежал какой-то сухой порошок. Щепка вспыхнула.       — Ты совсем сбрендил, что ли?       Хром вздохнул, не отвлекаясь. Уже третий раз за утро. Можно было просто молчать, и они отставали быстрее. Он подцепил веточкой немного глины, добавил в чашку и помешал.       — Может, он пьёт это?       — Вчера ты варил камень, позавчера — грязь, а теперь что?       — Грязь — это когда непонятно, что внутри. А здесь всё понятно! — наконец возразил Хром. — Вот тут был камень, я его долго тёр по мокрому дереву, и на нём пошёл налёт. А потом добавил воду из-под тех корней, где они воняют — и всё покрылось рыжей пылью. Значит, что-то окислилось!       — Рыжая пыль...       — Звучит как будто скучно, а на самом деле — огонь! — Хром заговорил быстрее. — А ещё... если вот этот камень соединить с тем чёрным порошком, который я нашёл на месте старого костра...       — Пепел? — перебил Магма.       — Не-не, это не просто пепел! Там блестят такие как будто зёрнышки! Они в воде шипят, как змеи. И шпарят руки. Я проверил, — он показал обмотанные пальцы.       — Ты в кого такой?       — Молчи, варвар. У тебя шишка на голове — и та тупая.       — Что?       — Ничего. — Хром отвернулся.       — Скажи по-нормальному, ты чего там делаешь? Что-то полезное?       — Очищаю. Это чёрный камень из реки. Если выжечь ненужное и смешать с кислой водой из ягод — можно получить то, что отбеливает ткани. Видел, как у стариков белеют холсты на солнце? А я могу сделать это без солнца.       — Ха, ну-ну.       — Это чё, слизь? — кто-то пнул рядом валявшийся плоский горшок, и тот с глухим звуком покатился по тропинке.       Хром резко вскочил. Не драться, не драться — он это повторял, как заклинание.       — Не трогай, — тихо сказал Хром, глядя в упор. — Я её два дня искал.       — Ещё найдёшь, — Магма подошёл ближе, но не ударил, только плечом задел. — Лучше бы дров нарубил, а не ерундой страдал.       — Лучше бы ты подумал, прежде чем лезть. А то взорву тебя.       — Чего ты там вякнул? Повтори, если смелый.       — Я сказал — взорву. И даже праха не останется.       Они смотрели друг на друга несколько секунд. Магма фыркнул первым, отступая.       — Реально веришь, что рванёт?       — Уже рвануло, — сказал Хром с гордостью. — Вон там, за кустами. Было красиво. С тобой также сделаю.       — Тебе бы в голове порядок навести.       — А зачем? — Хром повернулся к остальным с широкой, почти пугающей улыбкой. — Вот вы играете в палки и бегаете за кабанами. А я вот — хочу приручить молнию.       — Чё?       — Я видел, как она ударила в старый пень, и тот загорелся без огня. Я хочу узнать, как это сделать самому.       — Ладно, я пас, — Магма отвернулся. — Если ты однажды подожжёшь деревню, я скажу, что знал это с самого начала.       — А если я однажды построю такую штуку, что она поможет выращивать больше еды? — Хром посмотрел на него снизу вверх. — Ты тоже скажешь, что знал?       Магма сморщился, но ничего не ответил.       — Ну и ладно, — Хром уже вернулся к своим банкам. — Сегодня у меня полно дел.       Он потянулся за лягушкой.       — Потерпи ещё чуть-чуть, брат. Убивать не буду, просто возьму немного слизи. Мы почти на грани великого открытия...       

***

      Кохаку и Рин встречались каждый день. Не убегали больше в ночь — слишком рискованно. Но днём, между делами, между взглядами взрослых, между "ты куда? и "не опаздывай" они исчезали в лес.       Сначала с пустыми руками, потом с мелочами.       Кохаку тащила обломки старых корзин, сломанные рыболовные снасти, куски кожи, отрезанные украдкой. Рин приносила верёвки, мотки нити, обломки рогов, кремень, старую котёлку, которую отец считал давно потерянной.       Каждый день добавляли по детали: поднимали каркас из ветвей, укрепляли стены дёрном, обкладывали пол мхом, набивали щели корой.       Кохаку даже принесла камень, похожий на морду собаки. Он был тяжёлый, и никто не понимал, зачем он тут нужен, даже сам камень. Но теперь он лежал у входа — сторожил.       Но всё было… тяжело. Мозоли, усталость в спине, вечно сбитые коленки.       Однажды, когда они снова соскребали мох с дерева, Кохаку выпрямилась, вытерла лоб и тяжело выдохнула:       — Нам бы ещё одну пару рук.       Рин бросила на неё подозрительный взгляд.       — Если ты скажешь "Камуи", я тебя ударю.       — Да нет, Камуи... ещё его тут не хватало. — Кохаку отмахнулась и закатила глаза. — Я про другого.       — Кого?       — Я знаю, кого звать. Он из болтливых. И мозгов у него побольше, чем у половины деревни.       — Ты про кого?       — Про Хрома.       Рин сомневалась. Но потом, когда очередная балка рухнула прямо в центр их шалаша, и они с Кохаку одновременно покатились назад в грязь, она только пробормотала:       — Зови. Но пусть хотя бы не тащит с собой своих жаб.

***

      Хром стоял на пеньке, как на трибуне. Перед ним стояли Кохаку и Рин. Обе дышали быстро — то ли от долгого бега, то ли от нетерпения. На щеках Рин ещё не высохла краска, у Кохаку волосы спутались, как всегда, после лазанья по деревьям. Но обе смотрели на него с надеждой.       — Ладно, — выдохнул Хром наконец. — Я с вами. Только…       Он поднял палец. Девочки переглянулись.       — Никто. Никто не трогает мою коллекцию пеплов. Даже если она кажется... мусором. Ни одну. Я за ними наблюдаю.       Рин тут же вскинула руки:       — Мы даже рядом не ходить не будем. Правда, Кохаку?       — Честно, — подтвердила Кохаку. — Мы хотим, чтобы ты помог нам. Ты знаешь, из чего лучше стены строить.       — Да, знаю, — важно кивнул Хром. — И ещё... Мне нужна полка. Не общая. Личная.       — Полка?       — Для запасов. И камней. И... кое-чего, — он замялся, покраснев. — Ну, моего.       — Полка будет, — пообещала Кохаку.       — Только без жаб, пожалуйста. Я их боюсь, — добавила Рин.       Хром кивнул.       — Тогда хочу, чтобы вы ходили со мной дальше. В горы. Там песок странный. Я не могу один, там осыпи...       Он заговорил быстро, слегка волнуясь — боялся, что они передумают звать его с собой. Но девочки слушали с вниманием.       — Хром, — сказала Рин мягко, — у тебя будет угол. Даже с крышей. Если хочешь, отдельный.       — А в горы мы сходим, — добавила Кохаку. — И разведаем всё. Ты покажешь, где тот странный песок.       — Смешной такой. Звенит, когда сжимаешь, — вставил Хром, хихикая       — Вот и пойдём проверим.       — Я уже принёс вам золу с козьим жиром. Если её намочить, потом прокипятить, это почти как мыло. Ну… если правильно смешать.       — У нас будет мыло? — с воодушевлением спросила Рин.       — Возможно, — Хром пожал плечами. — Я покажу, как надо. Вот.       Он протянул им свернутый лист с угольными каракулями и стрелками, которые, судя по всему, объясняли опасности и чудеса процесса.       Кохаку взяла свиток бережно, как сокровище.       — Хром… ты правда с нами?       Он кивнул.       — Только… правда, не трогайте ничего. Всё важно. Всё для особого случая.       — Не тронем, — пообещала Рин, и вдруг шагнула вперёд, обняла его. Просто так — порывом, без слов.       Кохаку тоже подошла и заключила обоих.

***

      Хром согласился войти в команду беглецов не раздумывая, хотя на самом деле его никто из деревни не гнал. В поселении из сорока человек, где каждый ребёнок на счету, даже странного мальчишку не выставили бы на улицу.       Он жил у кого попало. Его не прогоняли, но и не звали. Он ел там, где поделятся, спал там, где не помешает. Его не обижали — не так, чтобы вслух.       Но.       Его зола мешает. Его глиняные миски с застывшей жижей оставляют пятна, воняют, пугают. Один раз он сделал дымный состав, чтобы отгонять комаров, и он сработал. Но его всё равно попросили убрать.       — Оно воняет, Хром. У нас же дети.       Он понимал. Но всё равно приносил.       Поэтому когда Кохаку спросила: "Ты правда с нами?" — он растерялся. Не потому что не знал ответа, а потому что не знал, можно ли вообще отвечать "да", если всё внутри уже говорит "это ненадолго".       Он кивнул. И спрятал глаза.       А когда Рин обняла — его качнуло назад, будто от удара.

***

      Первый раз Хром явился в шалаше в середине дня, с огромным мешком за спиной и таким серьёзным видом, будто собирался основать базу в чаще леса.       — Ну, если вы хотите, чтобы это было убежищем, — сказал он, сбрасывая мешок с глухим бум, — тут нужны правила.       Кохаку закатила глаза, но не возразила. Рин с интересом смотрела, как он вытаскивает из мешка связку сушёной рыбы, старую кость от какого-то оленя, сложенные листья, свернутые в свёртки, и банку с муравьями. Потом — деревянную доску.       — Это моя полка, — объявил он, приколачивая доску между двух веток. Она висела немного криво и сразу съехала, но Хром придвинул под неё камень и сделал вид, что так и надо. — Сюда не лезть!       Кохаку шепнула Рин:       — Ага, если вдруг понадобится муравей…       — Не лезть, — хмуро повторил Хром. — И ещё: туда не ходите! — он ткнул пальцем в сторону болотца. — Там скользко и, кажется, водятся какие-то гадюки. А вот за тем кустом — мои ловушки. Не вздумайте туда шагать. Я и сам забываю, где они.       Он оглядел хижину с видом главного.       — Вот эта часть — девчачья. Тут можно спать, валяться, болтать про волосы и звёзды… ну, всё вот это ваше. Я туда не полезу.       Так они установили свод простых, но важных правил: не шуметь, чтобы не привлечь внимания, прятать тропу, на ночь никто не остаётся.       Каждую деталь они делали вместе. Каждое движение — шаг к дню, когда они скажут: "Пора".       А пока сойдёт и так. Рин собирает всю растительность вокруг. Кохаку таскает всё подряд. Хром рисует схемы капканов, которые не работают. Шалаш шатается на ветру, а полка падает каждый третий день.

***

      Они сидели снаружи, лениво жевали сушёные ягоды, болтали ни о чём. Хром что-то мастерил из сухой лозы, Кохаку лежала на животе и выводила палкой на земле какие-то фигурки, а Рин грызла соломинку, глядя на просвеченное солнцем небо.       — Девочки… — вдруг сказал Хром, неуверенно покачавшись. — А я… правда странный?       Рин медленно перевела взгляд на него.       — Почему ты так решил?       — Ну... — Хром неловко повёл плечами, слегка покраснев. — Вы такие… нормальные. А я… ну… Всё время что-то копаю, говорю непонятно. Я иногда даже сам себя не понимаю.       Кохаку усмехнулась, не глядя:       — Ты просто тараторишь иногда. Слишком умно.       — И слишком быстро, — добавила Рин. — Но это не странно. Мы уже привыкли.       — Уф, — Хром выдохнул с облегчением и снова покачался. — Ну ладно тогда. Постараюсь говорить… нормальнее. Типа... Здравствуйте, как поживаете, сегодня прекрасная погода...       — Не смей, — сказала Кохаку, дав ему легкий тык ногой. — Лучше уж тараторь как раньше.       Они посмеялись, потом ненадолго притихли. Солнце потихоньку клонилось к закату, окрашивая верхушки деревьев в золото.       — А я сегодня видел лисицу, — сказал Хром, подбрасывая мелкую шишку в воздух. — Вон там, у ручья. Рыжая такая, с белым хвостом.       — И что она делала? — спросила Кохаку, переворачиваясь на спину.       — Смотрела на меня. А потом убежала. Я думал, может, у неё лисята где-то рядом.       — А давайте завтра поищем? — оживилась Кохаку. — Я знаю, как выслеживать зверей.       — Я могу сделать силок, — предложил Хром. — Не чтобы поймать, а просто... чтобы увидеть её.       — Не надо!       Рин жевала травинку, глядя куда-то вдаль, будто что-то решая про себя.       — Мне скоро придётся вернуться, — наконец сказала она тихо. — Домой.       Кохаку резко села, подтянув колени к груди.       — Мелкий должен вот-вот родиться, — добавила Рин, будто в объяснение. — Маме нужна помощь.       — Ты сказала, что останешься с нами, — наконец проговорила Кохаку. — Что мы построим настоящий дом. Вместе.       — И построим, — кивнула Рин. — Я только... на время. Просто помочь.       — Вернёшься?       Рин помедлила. Потом пожала плечами, но с какой-то странной уверенностью в голосе ответила:       — Конечно. Даже приведу мелкого потом. Как только вырастет немного.       Кохаку вскинула брови:       — Младенца?       — Ну не сразу, глупая, — Рин улыбнулась. — Когда вырастет. Будет ходить, говорить, собирать ерунду. Тогда приведу.       — А если он будет нытик?       — Не будет. Я его научу, чтобы лазал по деревьям. И знал, где чья полка в хижине.       — Вот это правильно, — вставил Хром. — И пусть пройдёт проверку: не боится пауков, умеет искать мох и не ворчит, когда его дразнят.       — Пройдёт, — сказала Рин, вытянулась на траве и закрыла глаза. — У него же я буду. Справится.

***

      Ночь распласталась над домом, как саван . Звёзды висели в небе мертвыми глазами тускло, неподвижно. Ни ветра, ни стрекота, ни волчьего лая за оградой. Только шелест дыхания — осторожный, как будто кто-то боялся разбудить саму тьму.       В доме пахло молоком и кровью. И старой лавандой, которой когда-то натерли простыни. Всё, что осталось от Мары, теперь пряталось в запахах, в складке покрывала, в деревянной расческе, в нитке, что зацепилась за гвоздь в косяке.       Она не кричала. Не оставила намёков. Не громыхнула дверью. Ушла по-женски — аккуратно, чтобы никто не проснулся. Ушла туда, откуда не возвращаются.       Иногда казалось, что она всё ещё здесь. Стоит за дверью, держит в руках пустой кувшин. Смотрит, как Камуи выносит пелёнки. Слушает, как Сора шевелится во сне, пуская пузыри. Слышит, как Рин утром говорит с ним, не зная, чего ей больше хочется — дом или дорогу прочь от него.

***

      Дождь шёл третий день, такой, что просачивается в кости. Деревья гудели на ветру, как старухи, шепчущие за спиной.       Впереди — шалаш. За ним — ни дома, ни будущего, только лес и мутная река, где дети когда-то пускали цветочные венки. Больше не будут. К этой реке они даже близко никогда не подойдут.       Внутри шалаша было тускло, но тепло.       Кохаку первой подняла голову. Она сидела, обняв колени, смотрела, как вода стекает по листьям у входа. За её плечом маячил Хром.       Рин шагнула внутрь, промокшая до нитки, волосы прилипли к вискам, под ногтями грязь. За ней Камуи, двигался, как если бы сам шёл под водой. Взгляд стеклянный и в никуда.       — Можно он будет с нами, — выдохнула Рин и сразу замолчала. Внутри было ощущение, что если открыть рот и выдохнуть слишком сильно — из неё что-то вылетит и больше не вернётся.       Никто не спросил "почему". Слов было слишком мало для того, что случилось. Их не хватило бы даже если бы выстроить в колонну и пустить маршем по всей деревне.       Хром открыл рот, но закрыл. Потом подошёл, протянул Камуи сухую тряпку.       — Да конечно можно. Только пусть лужи не натащит.       Кохаку молча подвинулась, оставляя угол, где когда-то спала сама. Камуи сел. Только дождь капал по крыше.       — Если так, может, вообще… свою деревню построим. Чтобы точно всем места хватило, — тихо предложила Кохаку. Не в утешение, просто сказала.       — Да, — отозвалась Рин.       — Я… ну… если надо, можно сделать стены получше. На зиму, — Хром сказал это не в тему, и все это подумали. И всё равно от этого было теплее.       — Снег будет раньше, — глухо сказал Камуи, почти шёпотом. — В этом году.       — Тогда надо перекрыть крышу, — вымолвил Хром, принимая вызов. — Можем собрать камыш у пруда, если не зальёт всё.       — Я помогу дотащить, — тихо сказала Кохаку.       Рин кивнула. Она вдруг представила, как делать эту крышу: один за другим они разожгут костёр, положат сверху мокрые стебли, и дым потянется вверх, серый и вязкий, потом рассеится.       — Ещё надо будет поднять землю вдоль стены. Чтобы вода не заходила, — добавила она. — И положить мех у входа. Камуи, ты умеешь шить?       Он пожал плечами. Может, да, может, нет, но будет.       Дождь усилился. Одна из подпорок скрипнула.       — Я говорил ей, — вдруг сказал Хром, ни к кому конкретно не обращаясь, — что нужны настоящие доски. И гвозди. И смола для крыши.       — Я достану, — неожиданно произнёс Камуи. — Смолу. И доски. Знаю, где взять.       Кохаку смотрела на него, наклонив голову.       — А еда? — спросила она. — Нам пока хватит. Дальше...       — Охотиться будем. Я лук взял, — перебил Камуи.       И вдруг у этого вечера появился смысл: не просто сидеть и ждать, а готовиться к грядущей зиме. Никто даже не произнес слово "вернуться" — оно исчезло из их словаря так же быстро, как исчезли их прежние дома в тумане воспоминаний. Они были беглецами, а теперь превращались в первопроходцев.       Ветер усилился, бросая пригоршни капель в боковую стенку шалаша. Что-то треснуло.       — Надо починить, — сказал Хром, поднимаясь.       Кохаку тоже встала. Без слов они вдвоём вышли наружу, под дождь, поправить стены.       Рин осталась лежать, уткнувшись лбом в колени, и дышала медленно, будто боялась, что если вдохнёт глубже — всё-таки расплачется. Кожа на лбу была холодной и липкой от сырости. Дыхание обдавало кожу теплом, которое сразу же гасло в промёрзшем воздухе. Пряди липли к щекам. Изредка она вздрагивала — не от холода, а от воспоминаний, что ползли внутри, как мокрые черви под камнем, вытянутые на свет.       Камуи был рядом, глаза были открыты, но он ничего не видел — только тряпичное движение теней, да вспышки памяти, как гнилые листья, проваливающиеся под ногами. Его пальцы иногда вздрагивали, будто вспоминали, как что-то хватали, что-то держали.       — Давай не будем больше ругаться?       — Хочешь — ругайся. Мне всё равно.       — А мне — нет.       Рин неуверенно дотянулась до его руки. Он не отдёрнул. Даже не посмотрел. Но пальцы чуть согнулись.       — Мы же теперь вдвоём, — сказала она. — До самого конца.       — А потом втроём. Когда мелкий подрастёт.       — Четверо. Если Хром останется.       — Пятеро. Кохаку тоже.       Камуи чуть усмехнулся — почти невидимо.       — Ладно, не будем больше ругаться, — он медленно перевернулся на бок и прижался к сестре. Рин положила ладонь ему на голову.       В ту ночь, пока дождь пел свои старые песни, в шалаше родилось что-то вроде обещания.