Экстра 3.

Прачка заметила неладное не сразу — мальчишка стал слишком часто пропадать по утрам, возвращаться чумазым, но с довольным лицом, а однажды притащил домой целую связку вяленой рыбы, сказав, что торговец с рынка отдал за помощь. Она тогда только вздохнула, погладила его по голове и велела в следующий раз не брать слишком много, люди и так живут небогато. Но однажды она вернулась с работы раньше обычного — господин отпустил, потому что стирать было нечего, — и увидела Бинхэ на углу улицы. Мальчик сидел на циновке, положив перед собой пустую миску, и тихонько кланялся прохожим. У него был такой сосредоточенный и серьёзный вид, словно он занимался самым важным делом на свете. Прачка почувствовала, как сердце её сжалось, а потом в груди вспыхнул гнев — не на сына, а на себя, на жизнь, которая заставила её мальчика просить подаяние. Она подошла, схватила его за руку и, не говоря ни слова, потащила домой. — Матушка! — испуганно вскрикнул Ло Бинхэ, пытаясь подхватить миску, чтобы не уронить. — Матушка, что случилось? Дома она усадила его на лавку, взяла за плечи и посмотрела прямо в глаза. Глаза у неё были красные, но голос дрожал от гнева: — Ты что это задумал, а? Просить милостыню?! Чтобы мой сын протягивал руку на улице, как последний нищий?! — Но, матушка... — Ло Бинхэ опустил голову, не зная, куда деть руки. — Я хотел помочь... Вы так много работаете, а я почти ничего не умею, а так хоть немного... — Помочь?! — голос прачки сорвался. — Я тебя для того из реки вытащила, чтобы ты на паперти сидел?! У нас есть крыша над головой, есть работа, есть рис в горшке — мы не нищие, слышишь меня? Не нищие! Она говорила громко, почти кричала, и Ло Бинхэ вздрагивал от каждого слова, но не плакал — только губы его предательски дрожали. Он знал, что матушка злится не на него, а на что-то другое, что не может высказать, и от этого было ещё горше. — Обещай мне, — она взяла его лицо в ладони, мозолистые, жёсткие, но такие тёплые, — обещай, что больше не пойдёшь просить милостыню. — Обещаю, матушка, — прошептал Ло Бинхэ. Она обняла его, прижала к себе, и они так и сидели, пока за окном не стемнело. --- Обещание он сдержал ровно на три дня. На четвёртый, видя, как матушка вернулась с работы совсем без сил, как разломила лепёшку на две половины и большую отдала ему, а сама запила пустой похлёбкой, Ло Бинхэ понял, что не может просто сидеть сложа руки. Он ушёл рано утром, пока прачка ещё спала, и встал на углу, где его никто не знал. Миска стояла перед ним, и он низко кланялся каждому прохожему, стараясь, чтобы лицо его было спокойным и благодарным. Дело шло неплохо — к полудню в миске набралось несколько медяков и горсть риса. Ло Бинхэ уже подумывал, не пора ли возвращаться, когда услышал знакомые голоса. — Смотрите, смотрите, кто тут у нас! Он поднял голову и увидел троих мальчишек постарше — тех самых, что иногда подкарауливали его в переулках. Они были из бедных семей, но всё равно считали себя выше тех, кто просит подаяние. — А ну-ка, — старший, кривоногий и вихрастый, наступил на край миски, опрокинув её, — у тебя есть мать и дом! Так зачем ты занимаешь наше место и просишь милостыню?! Ты смеёшься над нами?! Монеты и рис рассыпались по земле. Ло Бинхэ попытался собрать их, но его оттолкнули. — Я не смеюсь, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я просто... — Просто?! — второй мальчишка пнул миску, и она покатилась в канаву. — Мы с рождения по улицам таскаемся, а ты — у тебя мать есть, работа есть, а ты тут! Ты нам хлеб отбиваешь, понял?! Ло Бинхэ хотел объяснить, сказать, что он не хотел никому мешать, но слова застряли в горле. Его схватили за ворот, повалили на землю. Удары посыпались не сильно — так, для острастки, больше для унижения, чем для боли. Но земля была холодной, и слёзы всё-таки потекли по щекам, хотя он изо всех сил старался их сдержать. — Чтобы я тебя здесь больше не видел! — рявкнул старший и, плюнув рядом, увёл своих. Ло Бинхэ лежал, свернувшись калачиком, и смотрел на рассыпанный рис, который уже склёвывали голуби. Миска валялась в грязи. Он медленно поднялся, отряхнулся, подобрал миску и побрёл прочь, стараясь не смотреть по сторонам. --- — Ой, мальчик, что с тобой? Он не заметил, как оказался у лавки тётушки Хэ. Женщина стояла в дверях, глядя на его разодранный рукав и грязное лицо, и всплеснула руками. — Ничего, тётушка, — Ло Бинхэ попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. — Я просто упал. — Упал он, — проворчала тётушка Хэ и, не спрашивая больше, затащила его в дом. — Сиди, не дёргайся. Она принесла тёплой воды, умыла его, усадила за стол, поставила перед ним лепёшку и кружку травяного чая. Ло Бинхэ сжимал кружку дрожащими руками и не решался поднять глаза. — Ешь, — сказала она мягко. — Ешь, я не кусаюсь. Он откусил маленький кусочек, потом ещё один, и вдруг понял, как же сильно он голоден. Лепёшка была тёплой, сдобренной мёдом, и чай горчил на губах, согревая изнутри. Тётушка Хэ сидела напротив, подперев щёку рукой, и смотрела на него с такой жалостью, от которой хотелось плакать ещё сильнее. — Мать-то твоя знает? — спросила она наконец. Ло Бинхэ покачал головой. — И не надо ей знать, — тётушка Хэ вздохнула. — Я ей ничего не скажу, не бойся. Только ты больше так не делай, ладно? Мать у тебя добрая, она для тебя жизни не жалеет. А ты ей сердце береги. — Я знаю, — прошептал Ло Бинхэ. — Вот и хорошо. Когда он собрался уходить, тётушка Хэ остановила его: — Погоди, есть у меня к матери твоей просьба. Она вышла в соседнюю комнату и вернулась с небольшим свёртком. — Тут одежда моего младшенького, он уж вырос из неё, а выкинуть жалко. Вещи ещё крепкие, только дырок немного — в одном месте локти протёрлись, в другом подол порвался. Пусть мать твоя зашьёт, а носить будет тебе. Скажи, что эта Хэ просит, если не в тягость. Ло Бинхэ взял свёрток, прижал к груди и низко поклонился: — Спасибо, тётушка Хэ. — Ступай, ступай, — она погладила его по голове. — И больше не попрашайничай, слышишь? --- Домой он вернулся, когда уже смеркалось. Прачка встретила его на пороге, и лицо у неё было встревоженное, но, увидев свёрток в его руках, она не стала ругаться — только вздохнула и повела в дом. — Что это? — спросила она, разворачивая одежду. — Тётушка Хэ передала. Говорит, её сын вырос, а вещи ещё хорошие, только зашить надо. Для меня. Прачка провела рукой по старой, но добротной ткани, на которой действительно виднелись аккуратные дырки на локтях и подоле. — Хорошая женщина, — сказала она тихо. — Что ж, заштопаем. Будет тебе к зиме тёплая рубаха. Она отложила свёрток в угол, налила похлёбки, и они сели ужинать. Ло Бинхэ молчал, и прачка не спрашивала ни о чём — только смотрела на его поцарапанные руки и сбитые коленки, и в глазах её стояла такая тоска, что мальчику захотелось провалиться сквозь землю. --- Ночью они лежали рядом, как всегда. Прачка согревала его своим старым телом, гладила по волосам, и Ло Бинхэ чувствовал, как медленно уходит боль и стыд, сменяясь какой-то тягучей, сладкой грустью. Он смотрел в потолок, где сквозь щели в крыше пробивались звёзды, и думал. Думал о том, что матушка права — у них есть дом, пусть старый и покосившийся, есть работа, есть друг у друга. И он не должен был идти на улицу, не должен был позорить её, заставлять волноваться. Он хотел помочь, но вышло только хуже. «Кем я стану, когда вырасту?» — этот вопрос мучил его всё чаще. Он видел, как стареет матушка, как тяжело ей сгибаться над корытом, как дрожат её руки к вечеру. Ему хотелось стать сильным, богатым, чтобы она больше никогда не работала. Чтобы у них был большой дом, тёплая печь, горы риса и сладостей. Чтобы он мог купить ей новую шубу и каждый день приносить свежие лепёшки. Но для этого нужно было учиться, а где ему, нищему сироте, взять учителя? Нужно было работать, но где взять работу, если тебе всего восемь лет? Нужно было быть умным и ловким, а он был всего лишь Ло Бинхэ, которого выловили из реки. Он вспомнил слова уличных мальчишек: «У тебя есть мать и дом!» И правда — у него есть мать, которая любит его, есть дом, куда он всегда может вернуться. Многие сироты не имеют и этого. Так зачем же он, имея такое богатство, протягивал руку на улице, как последний нищий? Он перевернулся на бок и уткнулся носом в тёплый бок матушки. Она заворочалась во сне, нашарила его голову и погладила, не просыпаясь. — Матушка, — прошептал Ло Бинхэ в темноту. — Я больше не буду. Честно-честно. Она ничего не ответила, только рука её замерла на его затылке, и мальчик почувствовал, как слёзы опять подступают к глазам. Но он сдержал их, прижался крепче и закрыл глаза. Он подумал о том, что однажды обязательно станет кем-то. Кем-то, кого будут уважать, кого будут бояться, кого будут слушать. Он станет сильным — настолько сильным, что никто больше не посмеет тронуть его матушку, никто не посмеет толкнуть его в грязь, никто не заставит его просить подаяние. Но это будет потом. А сейчас он просто лежал рядом с самой родной на свете женщиной, слушал её тихое дыхание и медленно, по капле, отпускал боль прошедшего дня. Звёзды за окном гасли одна за другой. Где-то вдалеке залаяла собака, потом всё стихло. Ло Бинхэ, наконец, провалился в сон, и во сне ему приснилось, что он большой и сильный, ведёт матушку за руку по широкой улице, а люди вокруг кланяются и говорят: «Здравствуй, господин Ло». И матушка улыбается.