Часть 6

Прошла неделя с того дня, как Ло Бинхэ ступил на пик Цинцзин. Неделя, наполненная новыми правилами, незнакомыми словами, медитациями до онемения в коленях и странным, щемящим чувством, которое он не мог назвать — то ли благодарностью, то ли страхом, то ли надеждой. Он вставал затемно, когда небо над пиком было ещё тёмно-синим, почти чёрным, а звёзды не успели погаснуть. Умывался ледяной водой из кувшина, морщась от холода, и бежал в зал для занятий, чтобы успеть повторить перед уроком то, что вчера никак не запоминалось: названия меридианов, точки скопления ци, правильную последовательность вдохов. Он боялся отстать. Боялся, что учитель подумает, будто он недостаточно старается. Боялся, что его выгонят, как выгоняли из многих мест до этого. Но пока что его не выгоняли. Более того, учитель Шэнь, тот самый прекрасный и недосягаемый лорд в зелёном, который в первый день вылил ему на голову чашку чая и ушёл, не сказав ни слова, теперь иногда поглядывал на него во время общих занятий. И взгляд этот был не злым — скорее изучающим, как будто учитель пытался понять, что за птица залетела в его клетку. А иногда, когда рядом была Нин Инъин, учитель даже говорил с Ло Бинхэ тихим, ровным голосом, спрашивал, как успехи, и один раз — Ло Бинхэ запомнил это на всю жизнь — поправил ему руку во время медитации, развернув ладонь чуть выше, чтобы ци текла правильно. Прикосновение было лёгким, быстрым, но Ло Бинхэ показалось, что на том месте до сих пор горит кожа. Нин Инъин, конечно, была рядом. Она всегда была рядом. Она появлялась из ниоткуда, звонкая, как колокольчик, хватала Ло Бинхэ за рукав и тащила завтракать, обедать, ужинать, показывала ему то пруд с золотыми рыбками, то бамбуковую рощу, где, по её словам, иногда появляются светлячки, похожие на маленьких фей. Она называла его «шиди» так часто, что Ло Бинхэ уже привык, хотя в первый раз покраснел до корней волос и не знал, куда девать руки. Ей было всё равно, что он грязный, необразованный, что не умеет правильно держать палочки для еды и путается в названиях пиков. Она просто радовалась, что у неё появился младший брат по оружию, и это было так странно и так тепло, что у Ло Бинхэ каждый раз перехватывало дыхание. — Шиди Ло, шиди Ло! — щебетала она, когда они шли от столовой, и её голос разлетался по бамбуковой аллее, пугая птиц. — Ты сегодня на медитации так долго сидел! Я думала, ты уже совсем не встанешь. А ты чувствуешь ци? Я чувствую! Как тёплый шарик в животе. Учитель говорит, это хороший знак. А ты? — Я тоже, — тихо отвечал Ло Бинхэ, стараясь не смотреть на неё — слишком яркая, слишком светлая, как солнце, на которое больно смотреть. — Немного. — Немного — это тоже хорошо! — Нин Инъин хлопала в ладоши, и её улыбка становилась ещё шире. — Вот увидишь, мы с тобой станем самыми лучшими учениками! А потом, когда вырастем, будем вместе ходить на задания, и все будут говорить: смотрите, это же Нин Инъин и Ло Бинхэ, самые сильные заклинатели на пике Цинцзин! Ло Бинхэ улыбался краешками губ, пряча глаза. Он не верил, что когда-нибудь станет сильным, но слушать об этом было приятно. Иногда, когда они встречали Мин Фаня, Нин Инъин радостно махала ему рукой и кричала: — Шисюн Мин! А мы с шиди Ло идём заниматься! Пойдёшь с нами? Мин Фань останавливался, переводил взгляд с сияющей Нин Инъин на Ло Бинхэ, который сжался в плечах тихо поприветствовав того. Коротко и сдержанно — и говорил: — У меня дела, шимэй. В другой раз. И уходил, даже не взглянув на Ло Бинхэ. А Нин Инъин вздыхала, смотрела ему вслед и говорила задумчиво: — Странный он какой-то в последнее время. Раньше всегда с нами гулял. Шиди Ло, ты не знаешь, почему он такой? Ло Бинхэ молчал. Он знал. Он чувствовал спиной, затылком, каждой клеточкой, почему Мин Фань стал таким. Но сказать об этом Нин Инъин — значило признаться в том, что он, Ло Бинхэ, разрушил что-то, чего не имел права разрушать. Что он отнял у неё старшего брата. Что он вообще здесь лишний. — Не знаю, — отвечал он тихо. — Наверное, шисюн Мин просто занят. — Ага, наверное, — Нин Инъин кивала, но в голосе её слышалось сомнение. — Ладно, потом с ним поговорю. Пойдём! И они шли дальше, а Ло Бинхэ смотрел себе под ноги и думал о том, что когда-нибудь, наверное, Нин Инъин тоже перестанет быть такой светлой и весёлой рядом с ним. Все перестают. Рано или поздно. --- Особенно тяжело было на занятиях, когда учитель Шэнь приходил проверить успехи младших учеников. Он появлялся в дверях зала неслышно, как тень, и Ло Бинхэ каждый раз вздрагивал, чувствуя на себе этот холодный, оценивающий взгляд. Но если рядом была Нин Инъин, учитель становился другим. Он подходил к ней, легко касался её макушки кончиками пальцев, спрашивал, не замёрзла ли она, не голодна ли, хорошо ли спала. Голос его становился мягче, и даже лицо, обычно такое невозмутимое, словно вырезанное из нефрита, смягчалось. — Инъин, — говорил он, и в этом имени звучала такая нежность, что Ло Бинхэ невольно завидовал — не злой, глухой завистью, а той тихой, тоскливой, которая рождается, когда смотришь на то, чего у тебя никогда не было. — смотри — он протянул ей другую руку расжав пальцы, на ладони было три конфеты. Сладкое в их время вообще было чем-то труднодоступным. — Учитель! — Нин Инъин сияла, как маленькое солнце, и Ло Бинхэ казалось, что даже воздух вокруг неё становится теплее. — Вы самый лучший! А можно шиди Ло тоже одну? И тогда взгляд Шэнь Цинцю перемещался на Ло Бинхэ, и в нём не было уже той мягкости, но и злости не было — только ровное, спокойное безразличие. — Хорошо, — говорил учитель. — Пусть и шиди Ло получит конфету. И отворачивался, и Ло Бинхэ сжимал кулаки под рукавами, чтобы не показать, как эти слова — «шиди Ло», произнесённые этим голосом, — греют ему грудь сильнее, чем любая конфетп. Он знал, что учитель добр к нему только при Нин Инъин. Знал, что когда они остаются одни — а такое случалось редко, учитель почти никогда не обращался к нему лично, — холодок в глазах становился острее, а голос — суше. Но ему хватало и этого. Хватало тех редких мгновений, когда учитель смотрел на него чуть дольше обычного, или кивал на приветствие, или поправлял руку во время медитации. Он цеплялся за эти крохи внимания, как утопающий за соломинку, и каждый раз, засыпая в общей комнате, где пахло деревом и травяными сборами, он мысленно перебирал их, запоминая навсегда. Мин Фань между тем становился всё более мрачным. Он перестал разговаривать с Ло Бинхэ вовсе, только отдавал короткие приказы холодным, отрывистым тоном. Ло Бинхэ выполнял их молча, не поднимая глаз, и думал о том, что, наверное, заслужил это. Заслужил за тот день, когда подал учителю чай не из той кружки, и за то, что Нин Инъин теперь всё время проводит с ним, и за то, что он вообще посмел прийти сюда, грязный и неучтивый. Он вспоминал тот разговор у колодца, и каждый раз, когда Мин Фань проходил мимо, слова врезались в память с новой силой: «Ты назвал учителя слугой налив ему чай в ту пиалу. Унизил его при всех. Я не забуду». Ло Бинхэ не знал, что можно так сильно ошибиться, не зная, не понимая. Он пытался узнать у других учеников, как правильно проводить чайную церемонию, но те только пожимали плечами — для них это были основы, которые впитывались с молоком матери. Никто не объяснял, какая пиалаидля кого. Никто не думал, что может прийти мальчик, который никогда не видел правильного этикета. Он пытался подойти к Мин Фаню, чтобы извиниться, объяснить, что не хотел, что не знал. Но Мин Фань проходил мимо, не глядя, или отмахивался, как от назойливой мухи. И Ло Бинхэ отступал, сжимая в кармане ту самую злополучную пиалу — он нашёл её потом, вымыл и хранил, как напоминание о своей ошибке, — и шёл заниматься дальше. Учиться. Становиться лучше. Чтобы однажды, может быть, заслужить прощение. --- Нин Инъин пыталась их мирить. Она не понимала, почему её шисюн, всегда такой спокойный и добрый, вдруг начал коситься на Ло Бинхэ. Она приводила Мин Фаня к ним во время обедов, усаживала рядом, говорила: — Шисюн Мин, а шиди Ло сегодня на медитации дольше всех сидел! Представляешь? Он сказал, что чувствует ци! Правда, здорово? Мин Фань кивал, не глядя на Ло Бинхэ, и говорил: — Здорово, шимэй. Ты тоже молодец. — А шиди Ло ещё не всё понимает, я ему объясняю, — продолжала Нин Инъин, и голос её звенел от гордости. — Он так быстро учится! Учитель говорит, у него природный талант. — Учитель так сказал? — Мин Фань вскидывал брови, и в голосе его появлялся странный, колючий оттенок. — Наверное, учитель просто добр к новичкам в этот раз.. — Для Мин Фаня было странно слышать нечто подобное. При нём учитель уже множество раз успел дать понять что терпеть не может этого мальчишку! Так отчего же Нин шимей так говорит? Ло Бинхэ молчал, вжимая голову в плечи, и делал вид, что его очень интересует рис в миске. Нин Инъин хмурилась, не понимая, почему шисюн так говорит, и обиженно надувала губы: — Шисюн Мин, ты почему такой? Раньше ты был добрее. — Я просто говорю правду, — отвечал Мин Фань, поднимаясь. — Мне пора. Учитель ждёт. И уходил, оставляя Нин Инъин растерянно смотреть ему вслед. — Не понимаю, — говорила она Ло Бинхэ, когда они оставались вдвоём. — Что с ним случилось? Может, он заболел? Или у него что-то случилось? — Наверное, просто устал, — тихо отвечал Ло Бинхэ, хотя знал, что дело не в усталости. — Надо спросить у учителя, — решала Нин Инъин. — Может, учитель знает, что с ним. Ло Бинхэ хватал её за рукав, бледнея: — Нет! Не надо. Пожалуйста, не надо. Шисюн Мин просто... он просто не любит меня. Это моя вина. Не стоит говорить учителю, у учителя и без того много дел, Нин шицзе. — Почему не любит? — Нин Инъин смотрела на него большими, недоумевающими глазами. — Ты же хороший. Ты стараешься. Ты никому не мешаешь. Почему он тебя не любит?... — говорила она это с неким возмущением и грустью в голове. Ло Бинхэ хотелось как можно быстрее поднять ей настроение..он не мог видеть Нин Инъин такой! — Я... — Ло Бинхэ не знал, как объяснить. — Я сделал что-то не так. В первый день. На чайной церемонии. Я не знал правил, и шисюн Мин сказал, что я... что я унизил учителя. Нин Инъин ахнула, прижав ладошки к щекам: — Унизил учителя?! Ты?! Но ты же не хотел! — Шисюн Мин считает иначе, — Ло Бинхэ опустил голову. — И он прав. Я должен был знать. Я должен был спросить. Я просто... — Это нечестно! — Нин Инъин топнула ногой, и глаза её наполнились слезами. — Я скажу учителю! Учитель разберётся! — Нет! — Ло Бинхэ схватил её за руку, и голос его дрогнул. — Пожалуйста, не надо. Если учитель узнает, он подумает, что я жалуюсь. Что я не могу сам разобраться. Он и так уже... он и так, наверное, жалеет, что взял меня. Нин Инъин. Не надо. Нин Инъин смотрела на него долго, моргая, и наконец кивнула, сжимая губы: — Хорошо. Не скажу. Но это нечестно, шиди Ло. Совсем нечестно. А через несколько дней после этого разговора случилось то, чего Ло Бинхэ боялся больше всего. Вечером, после занятий, он помылся в купальне, переоделся в чистую одежду — которую ему выдали на пике — и пошёл в общую комнату, где спали младшие ученики. Дверь была закрыта. Он постучал тихо, потом громче. — Шисюн? — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Шисюн Мин? Это я, Ло Бинхэ. Откройте, пожалуйста. За дверью было тихо. Потом послышались шаги, и голос Мин Фаня, ровный, почти ленивый, произнёс: — Мест нет. Все заняты. Иди спи, где хочешь. На улице тепло, не замёрзнешь. Ло Бинхэ прижался лбом к холодной доске двери: — Шисюн, у меня нет другого места. Пожалуйста, я могу спать на полу, я никому не помешаю... — Я сказал — мест нет. — Голос стал жёстче. — Или ты хочешь, чтобы я пожаловался учителю, что ты нарушаешь порядок и мешаешь старшим ученикам отдыхать? Ло Бинхэ открыл рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что он не будет мешать, что он будет лежать тихо, как мышь, но слова застряли в горле. Он вспомнил, как учитель смотрел на него сегодня утром — равнодушно, сквозь, как на пустое место. Вспомнил, как Нин Инъин держала его за рукав и говорила: «Шиди Ло, ты сегодня опять мало ел». Вспомнил, как Мин Фань прошёл мимо, не глядя. И понял, что если сейчас пойдёт к учителю, если пожалуется, то всё, что он пытался построить эти дни, рухнет. Учитель будет разочарован. Или, что ещё хуже, не поверит. Скажет: «Ты врёшь, Мин Фань не мог так поступить». А если поверит? Тогда Мин Фань возненавидит его окончательно, и тогда уже точно не будет прощения. Он отступил от двери, сделал шаг, другой. Глаза жгло, но он не заплакал. Он уже научился не плакать, когда больно. — Хорошо, — сказал он в пустоту. — Я пойду. За дверью молчали. Сарай для дров стоял позади кухни, покосившийся, с крышей, которая местами совсем просела. Внутри пахло сыростью, старой золой и гнилым деревом. Дрова были сложены вдоль стен, некоторые — поленницы, другие — просто навалены грудой. В центре оставалось маленькое пространство, как раз на одного человека, если свернуться калачиком. Ло Бинхэ нашёл несколько мешков из-под риса, сложил их на земле, чтобы было помягче, и лёг, подтянув колени к груди. Было холодно. Осенний ветер пробивался сквозь щели в стенах, и даже через мешки холод пробирал до костей. Он обхватил себя руками, сжался в комок и закрыл глаза. Где-то в темноте шуршали мыши, ветер гудел в щелях, и бамбук за стеной тихо, настойчиво постукивал о карниз. Он лежал и думал. О том, как матушка укрывала его старым одеялом, когда ночью холодало, и говорила: «Спи, Бинхэ, я здесь». О том, как тётушка Хэ дала ему тёплой воды и сказала: «Пей, мальчик, согреешься». О том, как Нин Инъин сегодня на завтраке пододвинула к нему свою лепёшку, потому что он съел свою слишком быстро. О том, как учитель поправил его руку на медитации, и прикосновение было таким лёгким, что он почти не поверил, что оно случилось. «Я выдержу, — сказал он себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я всё выдержу. Я должен стать сильным. Я должен учиться. Я должен доказать, что достоин быть здесь. И тогда, может быть, однажды...» Он не знал, что будет «однажды». Может быть, учитель посмотрит на него иначе. Может быть, Мин Фань перестанет его ненавидеть. Может быть, он сможет быть полезным, нужным, как хотела матушка. А может быть, он просто выживет, и этого будет достаточно. Он открыл глаза и посмотрел в щель в крыше. Там, высоко-высоко, горели звёзды — такие же, как в ту ночь, когда он лежал рядом с матушкой и думал о будущем. Тогда он был маленьким и верил, что если очень-очень стараться, всё обязательно получится. Теперь он был старше на несколько лет, и мир стал больше и страшнее, но вера осталась. Где-то глубоко, под слоями усталости, боли и страха, она всё ещё теплилась, как тот маленький огонёк ци, который он научился чувствовать в животе. — Я выдержу, — повторил он громче, и голос его прозвучал в темноте сарая неожиданно твёрдо. — Я справлюсь. Я обещал. Он закрыл глаза и медленно, в такт дыханию, начал считать вдохи. Раз, два, три, четыре... Мысли уходили, растворялись, уступая место пустоте и холоду. Раз, два, три, четыре... Он почти не чувствовал тела, только тёплый шарик в животе, тот самый, который научился удерживать на занятиях. Он держался за него, как за ниточку, ведущую к свету. И где-то между третьим и четвёртым выдохом, когда холод уже почти перестал чувствоваться, а мысли стали тягучими и медленными, как зимний мёд, Ло Бинхэ провалился в сон. Ему снилась матушка. Она сидела на пороге их старого дома, держала в руках миску с рисовой кашей и улыбалась. «Молодец, Бинхэ, — говорила она. — Ты справляешься. Я горжусь тобой». И во сне ему было тепло. • • • Пик Цинцзин просыпался: где-то кричали птицы, ученики спешили на завтрак, и воздух был холодным, прозрачным, обещающим новый день. Ло Бинхэ шёл рядом с Нин Инъин, чувствуя, как внутри, под рёбрами, медленно разгорается тот самый тёплый шарик, и думал о том, что, может быть, он всё-таки сможет. Сможет выдержать. Сможет стать сильным. Сможет однажды посмотреть на Мин Фаня не с опущенной головой, а прямо, и сказать: «Я тоже здесь. И я имею право на то что бы здесь быть». Но это будет потом. А сейчас он просто шёл и слушал, как Нин Инъин рассказывает о том, что сегодня на обед будут рисовые клёцки с мёдом, и что надо обязательно взять две, потому что они очень вкусные, и что она обязательно поделится, если ему не хватит. И на душе становилось чуть теплее. Он вспомнил слова матушки: «Если тебе не повезло раз в одном, то повезёт множество раз в чём-то другом». Может быть, она была права. Может быть, ему повезло с Нин Инъин. Может быть, ему повезло попасть сюда, к учителю, который иногда смотрит на него чуть дольше, чем нужно, и поправляет руку во время медитации. Ему повезло в том, что именно его матушка забрала его у рыбака. Может быть, ему просто нужно подождать. И учиться. И стараться. И верить. — Шиди Ло, ты чего молчишь? — Нин Инъин обернулась, и её улыбка осветила всё вокруг. — Этот просто задумался — улыбнулся Ло Бинхэ смотря ей в глаза — И они пошли дальше, по бамбуковой аллее, залитой утренним солнцем, и тени их бежали рядом, переплетаясь и расходясь, и Ло Бинхэ вдруг подумал, что, может быть, всё будет хорошо. Может быть, не сегодня и не завтра, но однажды — обязательно.