Часть 5. Чувство близости.

— Спасибо, что пришел сегодня. Расскажешь, что беспокоит больше всего в последнее время? Что нового произошло за последнюю неделю? И что ты обещал мне рассказать сегодня? Квазар сидел на белом деревянном кресле с мягкой обивкой и смотрел в окно за спиной его хорошего друга, и, по совместительству, психиатра — Клаус Хартманн. Замечательный человек и психиатр, психотерапевт, который не раз вытаскивал его из самых ужасных ситуаций. Он очень умен, начитан, еще и потрясающе вытаскивает из Квазара лучшие для сессии выводы. — Что ж… — Квазар перевел взгляд на свои серые кроссовки и замолчал на пару секунд, собираясь с мыслями. — Аха, как будто в любви собираюсь признаваться, так же переживаю… — Хартманн не разделил забавы друга-пациента и все так же смотрел на него. — Ну так что? — Хорошо. Вообщем, вопрос важный и немного тревожный, что ли. Для меня точно. — Квазар выдохнул, закрыл глаза, запрокинул голову и начал свой монолог. — Я зависим от человека, с которым мне быть не суждено. Даже не то, чтобы не суждено. Просто я не имею на это никакого, черт возьми, права. Сам знаешь, что Квазар Великий — это просто маленький актер в местном театре, а он — он бывший военный, еще и не абы кто, а генерал, капитан, черт его знает. Сильный, властный и интересный, харизматичный, работает в нашем театре меньше моего, но уже добился большего, и я даже завидую, но суть не в зависти. И я слежу за ним уже несколько лет, собираю по крупицам все, все, что только можно и нельзя. И я в сильнейшем отчаянии, пойми меня. Квазар открыл глаза, посмотрел на Клауса и немного жалобно спросил: — Что мне делать? Клаус барабанил пальцами по столу, прикидывая возможные расклады в голове. — Спасибо, что поделился. Что ж, позволь убедиться, что я все правильно понял: ты чувствуешь сильную зависимость от этого человека, восхищение им, несмотря на то, что между вами нет и, возможно, никогда не будет отношений. Ты говоришь о нем как о ком-то, кто достиг большего, несмотря на то, что он работает в театре меньше. Собираешь информацию о нем, как я понимаю, делаешь это очень навязчиво, и это вызывает сильную тревогу и, выходит, чувство вины? — Вроде, так. — А чего ты ждешь от нашего сегодняшнего разговора, Квазар? Квазар мечтательно смотрел в окно за спиной лечащего врача и представлял себе запах сладкой-сладкой клубники. Он слышал, что она бывает еще и кислой, что тоже было достаточно интересно, но сейчас он представлял то, как пахнет самая сладкая и сахаристая клубника на всем белом свете, как он проходит мимо прилавка на уличном рынке под открытым небом, вокруг все толпятся, торопятся, толкаются, а в воздухе витает запах той самой сладкой клубники и немного долетает аромат специй из соседнего отдела. Есть захотелось. По окончании сессии Квазар пошел на рынок, который располагался прямо около его дома. Чтобы попасть на его часть под открытым небом — нужно было обойти огромное, круглое и двухэтажное здание крытого рынка или пройти через прямо него, насквозь. Он пошел насквозь. Вышел из подземного перехода, поднялся по небольшой каменной лестнице к входу на рынок с цветными вывесками, открыл дверь и… конечно, ничего не почувствовал. Нос подвел его, как всегда, хотя на бесконечных прилавках лежало столько фруктов, овощей, зелени, специй и приправ, чаёв — сколько он не видел никогда в своей жизни. Что ж, пройдемся всё же до клубники. Квазар проделал путь по второму этажу, где продавались конфеты, печатная продукция и местные сувениры, затем спустился и вышел на свежий воздух к бесконечным ягодно-фруктовым рядам под большими зонтами. Толчкучка — да. Толпа — есть. Но никаких запахов. Разве что… — Твою мать! Квазар засмотрелся по сторонам и врезался в высокого молодого человека с лохматыми, но прямо постриженными под короткое каре волосами. От него пахло. И пахло приятно. Молодой мужчина с симметричным пирсингом на нижней губе и тем самым растормошенным каре посмотрел сверху на Квазара и нахмурился еще сильнее, увидев перед собой не очень ухоженного парня, похожего на подростка, еще и очень разявистого. — Очки себе купи, раз не видишь ничерта! — мужчина явно был чем-то недоволен еще до столкновения с Квазаром, и решил слить на него свое крайнее недовольство. Тем временем Квазар узнал мужчину. Это был… — Вы… Мадлен, верно? Мужчина уже успел отвернуться от Квазара и собраться стремительно удалиться в неизвестном направлении, чертыхаясь, но обернулся на него и не меняя недвольного лица и тона рявкнул: — Ты откуда знаешь?! — Значит, Мадлен, да? — Квазар впервые почувствовал запах. От Мадлена пахло ну очень приятно. Несмотря на странный внешний вид и родственную связь с обьектом слежки Квазара, запах его был особенным и незабываемым, и из-за отсутствия опыта в слушаньи каких бы то ни было ароматов, Квазар даже не мог никак охарактеризовать то, что он чувствовал. Имя сорвалось с его губ рефлекторно, как щелчок затвора камеры, фиксирующей долгожданный кадр. Он знал этого человека. Знаком был не лично, конечно, а через призму своего болезненного интереса к Гаспе. Мадлен был… его младшим братом, если Квазар не ошибался в своих наблюдениях. Точно, это его младший брат. Хотя они не похожи ни внешне, ни по исходящей от них ауре, ни по стилю. Теперь эта белый воронёнок стоял перед ним, пахнущий чем-то невероятно живым и настоящим. Запах ворвался в Квазара, заполнил его, заставил забыть на миг о клубнике, о Гаспе, о собственной нелепости. Он просто дышал и старался незаметно вдохнуть настолько глубоко, насколько это было возможно. — Значит, Мадлен, да? — повторил Квазар, и голос его звучал странно — одновременно сдавленно и с какой-то детской настойчивостью. Мадлен не расслаблялся. Зеленые глаза, подведенные небрежной фиолетовой линией, сузились еще больше. Он шагнул вперед, сократив и без того маленькую дистанцию. От него действительно сильно пахло, и по ощущениям — не духами, а жизнью, движением и настоящим человеком. Чистым и теплым. — Я задал вопрос, — его голос был низким, опасным, как рычание. — Откуда ты знаешь мое имя? Очередной пёсик налоговой или больной сталкер?! Квазар почувствовал, как подкатывает комок к горлу. Паника, знакомая и ненавистная, начала сжимать грудь. Что можно было сказать в этой ситуации? «Я знаю тебя, потому что знаю все о твоем брате, о генерале Бергманне, я собираю о нем информацию годами, и я одержим им»? Это звучало как приговор. Как билет в психушку. Он представил перед собой взгляд Хартманна — понимающий, но беспощадно аналитический. «Вот оно, Квазар, твое навязчивое поведение вышло за безопасные рамки наблюдения, как я и говорил». — Я… — Квазар закашлялся, отшатнувшись под напором Мадленова взгляда и запаха. — Я из театра… Который Эндерн. Там твой брат работает. Гаспе. Я слышал… как-то разговорились… он про тебя упомянул. Ложь вышла корявой, скомканной. Мадлен фыркнул, но напряжение в его плечах чуть ослабло. Не полностью, нет. Скепсис и настороженность остались. — Да. — Мадлен оглядел Квазара с ног до головы, оценивающе: поношенная куртка, мятые джинсы, дешевые кроссовки, растерянное лицо. — Ты кто там? Грузчик? Осветитель? Статист? «Маленький актер в местном театре». Слова, сказанные Хартманну час назад, жгли изнутри. Квазар почувствовал, как краснеет. — Я… Я актер, — пробормотал он, глядя куда-то в район Мадленовой косухи, украшенной значками незнакомых групп. — Небольшие роли… — Было смертельно больно и обидно. — Ага, актер. — Мадлен кивнул, и в этом кивке была тонкая издевка. — Понятно. Ну, что ж, «актер», смотри под ноги. А то не только в ролях второго плана останешься, но и вообще из театра выпрут. Мадлен уже собирался развернуться, его внимание явно ушло куда-то дальше, вглубь рынка, где шумела толпа, и вернулось к мыслям, которые заставили его тяжело вздохнуть. Но Квазар, движимый внезапным, иррациональным импульсом — тем же, что заставлял его собирать вырезки о Гаспе — шагнул вперед. — Подожди… Мадлен обернулся, брови взлетели вверх в немом вопросе: «Ну что еще?!» Квазар теребил край куртки. Запах Мадлена снова ударил в нос — живой, теплый. И наконец он стал похож на брата своей серьезностью и холодностью в выражении лица и взгляде. — Я… я просто хотел… — Он искал слова, любое слово, лишь бы удержать этот момент, этот запах, эту связь, пусть даже такую шаткую, с объектом своей мучительной фиксации и его кровно связанным человеком. Он должен был продолжить этот разговор, чего бы это не стоило. — Ты… часто здесь? На рынке? Мадлен смотрел на него так, будто Квазар только что спросил, часто ли он летает на Луну. — Чего.? — он произнес медленно, растягивая слово и снова сводя итак хмурые брови. — Запах… — вырвалось у Квазара, и он тут же пожалел. — У тебя… интересный запах. Что это? Духи? Или покупки? Или… не знаю, что это? В глазах Мадлена мелькнуло что-то неуловимое — то ли изумление, то ли презрение, то ли внезапное подозрение. Он снова пристально вгляделся в Квазара, будто пытаясь разгадать загадку этого странного, нервного паренька, знающего его имя и интересующегося его запахом. — Ты, блять, серьезно? — наконец спросил он. Голос потерял агрессию, в нем появилось понимание плохо скрываемой странности ситуации. — Ты врезаешься в меня, называешь по имени, а потом спрашиваешь про мой запах? Ты вообще в порядке, чувак? Квазар понял, что перешел какую-то невидимую грань. Он почувствовал, как жар разливается по щекам, по шее. Паника вернулась с удвоенной силой. Он хотел исчезнуть, провалиться сквозь землю среди этого шума, толчеи и бесконечных прилавков с фруктами, которые он все равно не мог по-настоящему почувствовать. Все, кроме этого одного, навязчивого, захватывающего запаха, исходящего от брата человека, который сводил его с ума. — Прости, — выдавил он, отступая. — Я… Просто… Забудь. Квазар резко развернулся на 180 градусов и стремительно пошел в противоположную от Мадлена сторону, залитый красной краской в лице и каким-то липко-теплым ощущением в груди. Ох, ох, ох…