Мы заблудились

Один молодой отец в хорошее раннее утро

Повел своих детей в парк на прогулку.

Увидели они печальный продавец

Маски продавал в глухом переулке.

-Мне скучно! Пашкин голос в темноте звучит, как плач котенка. Мама оборачивается к нему, устало оценивающе смотрит сначала на Пашку, потом на меня. - Катюшь, почитайте что-нибудь, я там в сумке сверху положила. "Катюшь" это я. Машину потряхивает на том, что в деревнях принято называть дорогой. Какая-то лисья тропа увела нас с трассы часа полтора назад. А может мне тоже просто скучно и мы въехали в лес только что. Время тоже тащится по ухабам с осторожностью. - Ща разрулю, - заверила я и угрожающе громко прошипела у брата над головой, - Перестань пищать, пока я тебя из машины не выкинула! Пашка хихикнул и отвернулся в окно. Ему не хватает роста, чтобы любоваться пейзажем. Он бы и так ничего в этой темноте не увидел. Мама нахмурилась, но промолчала. По напряженной отцовской спине я вижу, что ему это тоже не нравится. Но он следит за дорогой. Близнецы даже ухом не повели. Пашке шесть. У них с младшим братом большая разница в возрасте. И он своим гнусавым нытьем второй день нас всех изводит. Думаю, они мне благодарны. Вообще-то мне Пашка нравится. В нашей снобской семейке он один прикольный. Но я ему об этом никогда не скажу. Вместо этого я делаю вид, что любуюсь дорогой. В свете фар перед машиной разлетаются сияющие пылинки. Отец осторожно кашлянул, и повернул ко мне правое ухо, как обычно делают водители, когда не хотят разбиться во время разговора с пассажирами. - Катенька, так нельзя. Вы же сиблинги! Мама тебя просила почитать. «Катенька» это тоже я. А ещё «Каток», «Катюня», «Катюля», «Котик». Я человек из считалки «Я знаю 100 имен девочек». У нас всех большой словарный запас, который нам достался в нагрузку к отцу-филологу. У меня всегда есть что почитать. Дома, в машине, в гимназии. Все, кто бывает у нас впервые, удивляются количеству доступных мне книг. Как в библиотеке. У моих родителей большой дом, огромная  машина, на которой мы с трудом маневрируем по узким улицам питерского центра, по пути к этой гимназии. Дома Пашка с утра до ночи втыкает в мультики с умными мышками, уточками и собачками Диснея. Модная в среде бизнесменов видеодвойка всегда к его услугам. У него есть игровая приставка, купленная родителями во время поездки на Кипр. У него бесконечные роботы, машинки, конструкторы. Японские, американские, датские. Он не умеет развлекать себя сам. В тишине ему становится скучно уже минут через десять. А «почитать» для Пашки пустой звук. Ему не интересны одинаково сказки Пушкина, пиратские и индейские приключения, космонавты, другие люди. - Темно, - бурчу я в надежде, что папа отстанет. - Включи лампочку, - советует мама. - Может музыку? – неуверенно предлагает папа. - Ага! Конечно! Как филолог папа отлично понимает, что два этих слова в сумме дают «нет», но не сдается. - Может сыграем в дорожную игру? Мы же в лесу. Кто знает больше всех песен про лес? Я напряженно молчу. - «Клен, клен, Кле-ен» - тихо напевает папа. – Эврика, теперь ты. Вообще-то, маму зовут Эвика. Я в паспорте подсмотрела. Но она никогда не поправляет. - Что стоишь качаясь, тонкая рябина, - тихо шепчет она. Катюшь, ты следующая. - Пап, - нарочно громко спрашиваю я, чтобы втянуть в разговор близнецов, - а в песне про «кле-ен» ещё какие-то слова есть? На самом деле я полно песен про лес знаю. Примерно половина из них не нравится мне. А остальные не нравятся папе. У меня в классе учится двенадцать человек. И ни у кого музыкальные вкусы не совпадают с родительскими. Я могу подпеть буквально каждой песне, которую слышу из машин или в магазинах. И про Владимирский централ с гоп-стопом, и про «желтые тюльпаны, вестники разлуки». Мне раньше было все равно, что люди слушают. Но года два назад меня вдруг начали жутко бесить уроки пения, общие семейные праздники, гимназические концерты, романсы, опера. А потом в меня вселился злобный гоблин, имя коему «Пубертат». - Вервольфы затаились в таинственных кустах, - сдаюсь я под напряженным взглядом матери, - В холодной темноте нас пронизывает страх, Здесь воздух ненормален, здесь воздух как свинец, И мерзостные твари в темноте шныряют бесконечно. - Вы опять опрометчиво включили Катюху?  - проснулся Петька, потягиваясь. Его руки профессионального балетного танцора филигранно сложились над головой. Тонкие артистические пальцы уперлись в кожаную крышу машины, - не хочу цитировать классика, но МНЕ СКУЧНО! - И правда что, - тут же встрепенулась Наташка, его точная копия в соседнем кресле, - пап, а мы точно правильно свернули? Строго говоря, «мы» не выбирали поворот с трассы. У папы есть маршрут, любезно начерченный в дорожном атласе его другом и по совместительству «крышей» дядей Максимом. Я смутно помню некие «Большие Карачуны», после которых нужно было свернуть. Но я несколько раз видела на дороге указатели со словом «большие». Может папа тоже ошибся? - Уж лучше бы мы, как в прошлый раз, по монастырям катались, - продолжает ворчать Наташка, выгибая точеную спину балерины. Разводит лопатки, плавно наклоняется то в одну сторону, то в другую. Упирается лбом в стекло, - тут вообще обитаемо? Близнецам по семнадцать. Они «стоят у станка». Балерины. Балеруны. Короче, вы поняли. Вагановское училище любезно поглотило их в этом году. Туда по блату не берут, мы все ими очень гордимся. Наша мама-историк всем детям придумала символические имена. Петьку и Наташку назвали в честь Петра второго и его сестры Натальи. Оба умерли молодыми, но при выборе имен это никого не смутило. Близнецы родились ещё в коммунальной квартире у родителей-педагогов. И с детства отличались большой тягой к творчеству. По крайней мере, так говорит наша бабушка-блокадница с папиной стороны. Я это время смутно помню, хотя межу нами разница всего три года. Но когда я смотрю на взрослое лицо Наташки, чувствую, что между нами пропасть. - Что завыли вОлками? – недовольно ворчит папа, - нормально едем. В лесу фонарного освещения не предусмотрено. Вы в своих элитных академиях совсем одичали. Кленовый лист от березового не отличаете. В следующем году мы вас уже вместе не соберем. Каникулы же! Мы же хотели вместе в лесу погулять. На коровок поглядеть, на курочек. Вы хоть раз живую корову видели? Сомневаюсь, что в Питере водятся куры с коровами. Крысы подойдут? Этих полно. И как мне в жизни должно помочь различие между кленом и березой? Мне четырнадцать. Я отличаю английских панк исполнителей от американских. Отличаю бабушку-дворянку с папиной стороны от просто бабушки со стороны мамы. Впрочем, у мамы больше никого нет. И как дочь профессионального издателя определяю цену книги по качеству бумаги с завязанными глазами. У меня IQ 130. Самый высокий балл в гимназии. Я родилась в коммуналке. Мое детство прошло под звуки расстроенного фортепиано и хриплые распевные команды «пардебра-а» и «плие-е». Вой соседа-наркомана, спор тёток возле общей плиты. Выстрелы на улице и ор футбольных болельщиков. Мой «лес» это бывшие доходные дома Лиговского. Наши с близнецами «сосны и поляны» это гранитные набережные Невы и бесконечные статуи. Мой художественный вкус формировался поровну выставками в Русском музее и зелеными плохо покрашенными стенами коммуналки. Мое единственное домашнее животное это общая на всех соседей и при этом ничья конкретно вечно беременная кошка. Это Пашка родился в богатой семье издателя. Между нами тоже целая пропасть. - Мне кажется, Карелия ближе, - ворчит Петька. – Второй день тащимся. - А кто ворчал, что мимо Москву «пролетели, даже не заглянули»? -  ехидно интересуется папа, - раз проснулись, присоединяйтесь к шабашу. Тема вечера «песни про лес». - «Во поле березка стояла» - тут же выпалила Наташка. - «Я в весеннем лесу пил березовый сок» - надменно цедит Петька и отворачивается. - Пашка, давай! -  требует папа. - Когда приедем? – хнычет Паша, гордый носитель имени Павла первого, императора-рыцаря. -Скоро, - уверенно врет папа, - Дядя Максим сказал, что рукой подать. Лично я бы не доверяла человеку с ошибкой в документах. В паспорте у дяди Максима написано «Макси». Ему документы выдавали в какой-то военной части. Я подсмотрела однажды. У него есть бумажка с надписью «НКВД». На его документах вполне возможно сэкономили чернила. Видимо, кому-то пришлось выбирать, написать полностью его имя, или название города Йошкар-Ола. Ещё в мое детство дядя Максим резво бегал по улицам с автоматом, ездил на разборки и кошмарил ларечников. Ему наверное даже в голову прилетало и не раз. Он единственный человек в моем окружении, который читает по слогам. Я не понимаю, откуда он взялся у родителей в друзьях. Но вообще он дядька добрый. Сказки любит. Слушать и рассказывать. Любит советские мультики. Однажды они с Пашкой вместе смотрели «Умку» и дядя Максим сказал, что в детстве тоже дружил с медвежонком. Уверена, что он дружил так же с мамонтенком и крошкой енотом. У него нет своих детей, вот он с нами и тусуется. А у самого что ни воспоминания, то «святилища», «волхвы», подношения». И походу мы сейчас едем навестить его родню в деревне. Мама спит, опустив спинку пассажирского кресла. За последний год она ещё сильнее похудела. Глаза её как будто провалились. Она рыжая, и из-за темных кругов вокруг глаз и серого цвета лица стала похожа на женщину со средневековой картины. На неё из детей похож только Пашка. Мы с близнецами пошли в папину родню. Наверное здоровье мамы давно ухудшалось, просто мы не замечали. Они с папой слишком много работали. Открыли один книжный магазин, потом второй. Потом сами начали издавать книги. Я помню, как они по ночам перекладывали коробки с картоном и книгами. Как вся наша комната завалена приятно пахнущими новыми изданиями. Наверное, мама тогда надорвалась. А может у неё просто не было времени ходить по врачам. Я вообще мало что про это время помню. Просто однажды случайно подглядела в бумажках на столе. «4 стадия». У меня об этом времени какие-то обрывочные воспоминания, хотя это было совсем недавно. Помню, как Пашка при всех спросила за общим столом «Что такое «неоперабельно»? И вдруг стало очень тихо. Звеняще тихо. -ТОРМОЗИ!!!!!