Глава 1. Первенцы

      Заезжая в Двенадцатый дистрикт, Эффи Тринкет никак не ожидала такой страшной серости. Более унылого и невзрачного места ее глаза никогда не видели. Конечно, все капитолийцы, хоть сколько-то интересующиеся миром извне, знали, что в дальних дистриктах не все так же роскошно, как в столице. Пожалуй, отсюда и шла их брезгливость к “обычным” людям. Но у всего должны быть границы? Ведь так?       Тринкет видела ярко зеленый Одиннадцатый в окно, когда проезжала мимо него на поезде. Освященные палящим солнцем люди трудились в полях, и пусть выглядели уставшими и изнеможенными, окружающая обстановка не казалась крайне удручающей (Эффи зажмурилась и отвернулась, когда увидела, как какого-то мужчину начали пороть плетью). Золотистые поля окружали немного ветхие лачуги. Цветы и деревья пестрили обилием красок и разнообразия. Пусть и до капитолийских теплиц и садов им было еще далеко, но даже здесь находилось чем восхититься.       В Двеннадцатом разнообразными, кажется, оставались лишь оттенки серого, черного и серо-коричневого цветов.       В других местах прохожие заинтересованно оборачивались на проезжающий поезд, дети тыкали пальцем и что-то лепетали взрослым. Здесь же никто даже взглядом не повел. Пустые глаза смотрели только под ноги, на протертые ботинки, ступающие по раздолбанным дорогам.       Конечно, ее предупреждали, что люди не самые радушные. Как и во многих отдаленных от столицы дистриктах, едва-ли радостное приветствие ожидало трибутов и капитолийцев. Но Эффи собиралась это исправить.       Последние три недели, всю дорогу до сюда, почти каждую свободную минуту она репетировала перед зеркалом речь, которую могла бы произнести даже в три часа ночи спросонья без единой запинки. В каждое слово Тринкет вкладывала всю свою имеющуюся жизнерадостность. Это была ее первая Жатва, и на ней она должна блистать не смотря ни на что.       Конечно, работа эскорта на Голодных играх в вялом и унылом дистрикте не являлась пределом мечтаний девушки, но в любом случае все, хоть сколько-то связанное с этим масштабным мероприятием, было престижным. Целый поезд, предназначенный пока что лишь для нее. Меню из блюд, которые могли себе позволить лишь самые элитные капитолийцы. И умопомрачительное количество нарядов и работа с самыми известными стилистами и дизайнерами всего Панема. Сопровождающей не на что жаловаться. К тому же, в этом унылом месте она проведет не больше одного дня.       В конце-концов, по словам знакомых, при удачном раскладе Тринкет могут перевести в более приятный и опрятный дистрикт. Эффи нужно лишь выложиться на полную и показать себя.       Так она думала до тех пор, пока не вышла с поезда на перрон, тут же испачкав в грязи новенькие золотистые кожаные сапожки на высоком каблуке. В нос ударил какой-то странный, неприятный запах. И вместо роскошной машины, которая должна была ее встретить и увести в отель, перед глазами имелся лишь пустой вокзал. Нестерпимо захотелось вернуться в чистый поезд со столами из красного дерева, и больше оттуда не вылазить.       Она сверилась с расписанием в блокноте и наручными часами. Поезд прибыл точно вовремя, но почему тогда никто не встречает? Эффи оглянулась по сторонам в поисках помощи, мысленно подавляя отвращение. С собой у нее два чемодана, которые хрупкой девушке в одиночку не увести.       Вдалеке взгляд смог зацепить фигуру худого мужчины, метущего пыль с дороги. На мгновение сопровождающая подумала, что для этого затхлого места понадобиться миллион таких же работников, чтобы привести дистрикт в мало-мальски приличный вид. И все же, оставив чемоданы с платьями за собой, она осмелилась подойти к нему.       — Извините! — ее максимально доброжелательный жеманный голосок разрезал стоящую тишину.       Мужчина в одежке с несколькими заплатками, остановившись, приподнял козырек пыльной кепки. Его карие глаза с нотками легкой неприязни разглядывали Тринкет.       Девушка — точно бельмо на глазу. Слишком кричаще яркая в золотистом выглаженном костюмчике. Слишком чистая и опрятная в своем белом парике. Слишком кукольная со своими длинными накладными ресничками и красной помадкой.       — Извините, вы не подскажите, как мне связаться с мэром?       Он молчал. Только указал трясущейся рукой на телефонную будку.       Едва она сделала вдох, поражаясь невоспитанности (Даже не поздоровался!), и едва открыла рот, чтобы попросить помочь с чемоданами, как уборщик уже ушел.       “Черт!” — подумала Тринкет и тут же прикусила себе кончик языка. Ругаться нельзя. Это невоспитанно.       Она осталась в растерянности. Поезд медленно отгоняли на станцию заправки. Постепенно начинало темнеть, и, казалось, что минут через двадцать Эффи останется в кромешной тьме. На весь вокзал ей виднелся только один единственный фонарь.       Вокзал. Ха! Нашла слово. Да, тут был перрон и какая-то хлипкая хибарка, в которой скрылся тот мужчина. Телефонная будка и одна единственная деревянная скамейка со сломанной спинкой, возле которой покоились чемоданы. Даже мусорки не нашлось! Вот и весь вокзал.       Сгорая от негодования Эффи схватила свои пожитки и кое-как дотащила их до телефона. Благо, номер мэра ей дали заранее на случай непредвиденных ситуаций. Но набрав его, после гудков, на другом конце провода ничей голос так и не послышался.       В ярости Эффи пнула телефонную будку и уселась на собственный чемодан. Хотелось плакать. Она знала на что шла, когда устраивалась на работу, но не думала, что все окажется настолько плохо. Теперь стало ясно, почему никто не хотел сюда идти. Еще бы! Все капитолийцы без исключения знали такие чудесные слова, как “ответственность” и “пунктуальность”, но, кажется, их смысл доходил не до всех.       Становилось холоднее. Тринкет даже успела подумать о том, что замерзнет здесь насмерть, так и не приступив к своим обязанностям. Первый год работы и уже такое! Но вдалеке, сквозь сгущающийся сумрак, глаза заметили пошатывающуюся фигуру.       Сначала она подумала, что ей кажется, но по мере приближения незнакомца, укреплялось ощущение, что человек пьян. Стало страшно. По телосложению сразу стало понятно, что это был крепкий мужчина, но как с ним быть Эффи не ясно. А если разбойник? Или наркоман? В новостях то и дело проскакивали сообщения о том, что на эскортов совершали нападения после или перед Жатвой. Бывало, что их даже похищали.              “Ну вот мне и конец!” — думала Тринкет, пытаясь отыскать в сумке хоть что-то тяжелое или опасное. Нашелся только лак для волос.       Эффи вскочила на ноги, выставляя перед собой баллончик:              — Не подходи! Я вооружена! — едва-ли ее голос был хоть сколько-то угрожающим, скорее до смерти напуганным, почти срывающимся на плач.       На мгновение фигура остановилась, но все же продолжила двигаться в сторону девушки.       — Не подходи! Ты!       И когда мужчина почти к ней приблизился, не теряя ни мгновения, Эффи брызнула лаком в него. Тут же послышались едкие ругательства, издаваемые смутно знакомым голосом. Тринкет застыла, не зная, что теперь делать. Бежать?       — Блять..! — сквозь стоны и ругать, утирая глаза, мужчина все же вышел на свет фонаря. Это оказался здешний ментор Хеймитч Эбернети. — ... и чему только учат в Капитолии, сука...       Эффи облегченно выдохнула, стараясь игнорировать грязную ругань, льющуюся из рта Эбернети. Об этом она выскажет ему потом. И про опоздание тоже.       Сопровождающая достает из сумки влажную салфетку и подходит к нему, пытаясь вытереть мужчине лицо. Но Хеймитч ее грубо отталкивает. Покрасневшие, злобные и слегка стеклянные глаза смотрят на нее с ненавистью, отчего становиться страшно:       — Не нужна мне твоя помощь, куколка.       От него несет перегаром, и, кажется, Тринкет догадывается, почему про нее так беспечно забыли. Скорее всего, встретить сопровождающую поручили Эбернети, а тот, судя по слухам как и всегда, напился. Ни на одних играх, после его собственной победы, никто не видел ментора трезвым. Во всех местах, где бы его не показывали по телевиденью, ментор всегда нелюдимый, мрачный и пьяный.       — Пошли, — грубо говорит он и хватает чемоданы.       “Не подарок,” — вот, что думает про коллегу Эффи, и это мягко сказано. Но она искренне надеется, что сможет его исправить. Со временем.       — Между прочим, я полчаса сидела на этом чертовом вокзале. Мог бы и поторопиться, — оскорбленно заявляет эскорт, стараясь обходить каждую лужу на пути. Выходит крайне плохо.       — Ага, как же, — Эбернети бредет, не разбирая дороги. Казалось, что ему вообще плевать, что вся штанина сзади от края вплоть до колена в брызгах грязи.       — Почему мэр сам меня не встретил?       — Понятия не имею.       — Вас тут манерам вообще не обучают? Вообще-то пунктуальность одна из составляющих успеха...       Хэймитч бесцеремонно ее перебивает, словно желая задеть побольнее:       — Здесь всем похуй, — скалиться он, вновь обдавая девушку запахом перегара.       — Ты хоть иногда просыхаешь?       — Слушай, куколка, заткнись, пока я тебя не пришиб, — его серые глаза сверлят ее накрашенное, припудренное личико. — Ты ведь ничего не понимаешь. Такая же пустышка, как и все до тебя. Лучше не лезь ко мне.       Он невыносим. Все это знали, кто хоть раз с ним сталкивался. Но Эффи крепкий орешек и ради карьеры и успеха, пару лет она сможет его вытерпеть, а потом ее переведут в другой, более благополучный дистрикт. Тринкет сделает все, что в ее силах, чтобы завтрашние трибуты оказались победителями. Пьяный ментор ей никак не помешает.       Во всяком случае, люди в отеле оказались более дружелюбными и гостеприимными. Как только Эффи передали в руки портье, Хеймитч куда-то испарился. Тринкет лишь оставалось надеяться, что не в бар.       Комнатка оказалась средненькой, но приемлемой. На одну ночь хватит. Лишь бы скрип кровати под весом тела не мешала спать. Все равно сразу после завтрашней Жатвы Эффи вновь вернется в роскошный поезд и все будет хорошо. Распаковывая вещи, первым делом Эффи достала карточки с текстом выступления и вновь несколько раз их отрепетировала. Своим выступлением она должна привить здешним людям любовь к Играм, привить чувство праздника и радости, а не создавать атмосферу похорон.       Почему-то не во всех дистриктах Голодные игры считались чем-то нормальным, обыденным и восхитительно-впечатляющим. Лишь в наиболее приближенных к столице районах люди действительно с большой охотой встречали своих трибутов. Аплодировали им и ликовали. Каждый год кто-то вызывался добровольцем. Конечно, участие в играх это большая честь, все это понимали. Но в других местах... Это считали бесчеловечным. Во время игр в Капитолии проходило столько грандиозных мероприятий: танцы, концерты, встречи с прошлыми победителями. Устраивались званые ужины, делались ставки. Вся столица приходила в бесконечное движение и ажиотаж! Все с нетерпением ждали Игр.       В конце-концов, это же необходимая политическая мера, во избежание бунтов, и непомерно грандиозное шоу! Все ее знакомые, ее родители, друзья — абсолютно все с восхищением смотрели его по телевиденью прямые трансляции и повторы прошлых игр. И Эффи тоже. Правда, в отличие от остальных, в моменты убийств она всегда отворачивалась, зажмуривалась и, если крики трибута были уж чрезмерно громкими, закрывала уши. Странное, сдавливающее грудь чувство одолевало Тринкет каждый раз. На ее взгляд, в передаче можно было бы обойтись и без трансляций таких вещей. Но в остальном не имелось ни единого минуса. К тому же, победителям всегда отвешивались щедрые награды им самим и их дистрикту (А что насчет проигравших, Эффи?). Все оставались в плюсе: и зрители, и участники.       Приняв душ (теплая вода шла со страшными перебоями), Тринкет стирала остатки макияжа, которые теперь размазались по лицу. В зеркале она почти себя не узнавала. Взгляд казался невыразительным и блеклым, как и губы без помады. Светлые, редкие волосы в сыром виде казались еще хуже. Кажется, она ни чуть не отличалась от местных. И на мгновение в голову пришла совсем глупая и идиотская мысль: выйти на публику так.       Сопровождающая чувствовала все взгляды полные неприязни, которые прожигали ее спину. Ей нравились ее помпезные наряды, рюши, ленты, яркие макияжи и парики. Это была часть Эффи. Но, быть может, выйди она к людям без всего этого, то публика гораздо легче ее воспримет? Она им не враг. И пусть именно с ее руки те или иные дети отправляются на верную погибель Игры.       Покачав собственному отражению головой, Тринкет отбросила эту идею. Увидь ее в столице кто-нибудь в таком виде, точно засмеял бы. Тогда дорога по карьерной лестнице будет ей закрыта уже наверняка.       Ложась в кровать, сопровождающая с будоражащим восторгом представляла себе завтрашний фурор.       Пятьдесят пятые голодные игры. Ласковое солнце припекает макушки жителей. В сравнении со вчерашним вечером, городок уже даже кажется не таким унылым, чему сопровождающая несказанно радуется.       Эффи надела желтый укороченный пиджак из твида и такую же юбку. Под низом красовалась идеально выглаженная блузка с рюшами вдоль пуговиц. Париков она с собой не брала, оставила в поезде, так что вышла в том же белом, только теперь на нем красовалась золотистая лилия.       Естественно, она так же не сдерживается и выговаривает мэру за вчерашнее. Тот спокойно выдерживает критику и обещает, что на следующий год такого не повториться и он лично будет приветствовать ее по приезде. И лишь в конце добавляет очень тихо, себе под нос, но Эффи все равно слышит: "Если вы не сбежите, мисс Тринкет, как прошлые четыре сопровождающие". Жаль, что почти что именно на это она и надеется. Главное, хорошо себя показать.       Людей, как и всегда, согнали на главную площадь, перед Домом Правосудия. Осунувшиеся лица взрослых с печалью и страхом смотрят на сцену. Те, чьи дети уже мертвы — с безразличием. Чтобы хоть как-то поднять настроение публике, Эффи просит надуть побольше шариков и повесить больше лент. Но, кажется, это вообще не спасает ситуацию.       Ну ничего! У нее еще будет шанс расшевелить публику своей патриотичной и вдохновляющей речью. В любом деле восемьдесят процентов успеха — это оптимизм.       И даже Хеймитч приходит почти что вовремя — за две минуты до начала. От него вновь тянется шлейф перегара. В свете дня ментор выглядит значительно старше, чем обычно кажется по телевиденью, а ведь ему всего лишь двадцать один. Возможно, побрейся он, выглядел бы лучше.       — Хвала Панему, ты пришел, — облегченно выдыхает Эффи и пытается поправить ему галстук.       Конечно, будь ее воля вообще заставила бы переодеться и хорошенько помыться. Щеголять в мятом костюме и рубашке с пятнами в такой день верх кощунства и неэтичности.              — Уйди, женщина! — грубо отмахивается он, плюхаясь на свой стул.       По замедленным и косым движениям сразу понятно, что мужчина вдрызг пьян. С утра. Казалось, что со вчера состояние Эбернети стало хуже. Неужели он пил всю ночь? Эффи смотрит на мэра в поисках поддержки, но тот лишь пожимает плечам, мол, так всегда. Все, что остается девушке, это нацепить самую обворожительную улыбку на свое лицо и надеяться на успех.       Сразу после слов мэра, которые Тринкет тоже знала на зубок, отчего мысленно их проговаривала вместе с ним, шла ее очередь говорить речь. Никто даже не похлопал мужчине, кроме нее, из-за чего стало крайне неловко.       На трясущихся ногах с высоченными каблуками она подошла к микрофону. Ладони страшно вспотели. Вот он, миг ее славы!       — Здравствуйте! Здравствуйте! Меня зовут Эффи Тринкет, — пустые глаза смотрят на нее снизу вверх, но она ни капли не сбавляет жизнерадостности в голосе. — Счастливых вам Голодных игр! И пусть удача всегда будет на вашей стороне...       Полный провал. По ее представлениям публика должна была радостно захлопать в ладоши, ликуя и приветствуя новую сопровождающую. Но лишь сотни безразличных взглядов выжидающе смотрят на нее, как на шута. Столь холодный прием выбивает из колеи. Слова путаются на языке, и, совсем позабыв заготовленную речь о том, как она рада всех видеть и какой чудесный повод собрал их всех, единственное, что удается выдавить из себя Тринкет:       — Ну что ж, дамы вперед!       Эффи подходит к первому шару с именами. Не глядя сунув туда руку, она достает первую бумажку.       Плевать на публику. Главное, чтобы в Капитолии оценили ее старания, эту Жатву ведь всему Панему транслируют. Поэтому все так же весело и беззаботно раздается ее голос в микрофон:       — Кэтрин Цепишь!       Блеклая толпа куда-то медленно оборачивается. Среди ребят семнадцати лет все смотрят на девушку среднего роста и неосознанно перед ней расступаются. Светло-русые волосы блестят на солнце. В белом платьице издалека она чем-то похожа на маленького ангелочка, идущего к сцене. Трибут, к удивлению, оказывается очень спокойным. Ни слез, ни криков, ни попыток побега, как это иногда бывает. Будто бы так и должно быть. Покорна, словно агнец на закланье. С таким хладнокровием, пожалуй, на памяти Эффи лишь уходят с арены Игр, но никак не приходят.       И все же, пока девочка поднималась по деревянным ступенькам, взгляд сопровождающей уловил легкую дрожь.       — Поприветствуем нашего первого трибута! — восклицает Тринкет и хлопает, словно бы сама себе. Толпа все так же безмолвствует, что еще сильнее досадует Эффи. — Теперь мальчики!       Так же долго не думая, откуда-то снизу рука вытягивает бумажку:       — Клим Прей!       Так же, как и с девчонкой, из немногочисленной группы тринадцатилеток выползает худощавый смуглый мальчишка, чья макушка значительно выше других ребят его возраста. Идя к сцене он мельком утирает слезы с вытянутого лица и коситься куда-то в сторону, видимо на мать или кого-то из родственников.       Поднимаясь на дрожащих ногах, мальчишка запинается, но, вовремя схватившись за руку Эффи, остается на ногах. Сопровождающая спешно подводит его к девочке и громко объявляет в микрофон:       — А вот и наши трибуты! Аплодисменты! — подсказывает она публике, но те все так же бесстрастно молчат. Пока кто-то из толпы не подносит к губам три пальца и не поднимает их вверх. Точно так же поступают остальные, вводя Тринкет в замешательство.       Мальчик, Клим, громко шмыгает носом. Эффи коситься на него взглядом, еще мгновение и парень впадет в истерику. Не хватало чтоб еще ее трибутов сочли плаксами до начала Игр! Так она точно не найдет им спонсоров.       — Ну что ж, на этом церемония окончена! Счастливых им Игр! И пусть удача будет на их стороне! — Тринкет приобнимает их за плечи и уводит за собой в Дом Правосудия.       Хуже быть просто не могло, и если всему есть предел, то Эффи Тринкет на этой Жатве его достигла. Осталось надеяться на победу.