Пролог

      Я люблю ночь. То мгновение, когда остальные дети затихают. И неважно почему: был ли на то причиной строгий голос воспитателя или накопившаяся за день усталость. Я наконец мог остаться наедине со своими мыслями, мирно колупать кусочек отклеившихся от стены обоев. Этот бумажный клочок стал мне уже родным.       Я, как настоящий абориген, придумал собственный обряд, помогавший мне уснуть. Кто-то считает овец, а я шепотом посылал к черту мистера Брума, желательно чётное количество раз для сакральности. Где-то слышал что чётные числа приносят несчастье, чего я собственно ему и желал. Однако сегодня я не спешил приступать к ритуалу. Хотелось насладиться тишиной еще немного. – Тэ, двинься...       Кровать скрипнула. Кто-то сел на её край, а потом нагло занырнул под одеяло. Ледяные ноги коснулись моих, и я демонстративно вздохнул. – Проваливай, снежная королева, – буркнул я, не оборачиваясь, так как сразу понял, кто это был.       Хёнджин лишь довольно хмыкнул на приевшуюся кличку, удобнее устраиваясь на скрипучей раскладушке рядом со мной. Не выгнал я его потому что знал: этот парень тот ещё мерзляк. Конечно, зимой деревянные стены интерната не справлялись с ветром, легко пропуская его в щели, размером с мой большой палец. Правда Хёна умудрялся мёрзнуть даже летом. Каких трудов стоило уговорить его искупаться в речке, вы бы знали... – Утром тебе достанется, – шепотом причитал я. – Поймут, что ты опять спишь не на своей койке. – Знаю, но терпеть собачий холод я не намерен. У окна сквозит! Не хватало ещё заболеть, соплями полы подтирать. Думаешь старик Брум оценит?       Признаюсь, меня забавляла эта его привычка всё преувеличивать. Он был не снежной королевой, скорее королевой драмы. Вечно жаловался на всё на свете. Мне бы тоже так хотелось, поныть иногда, я имею в виду. В таких случаях наш дуэт становился невыносимым. Хёнджин не уймется пока не докажет, что жизнь у него в миллиард раз хуже, чем у всех интернатовских вместе взятых.       Да ему не позавидуешь. После гибели родителей, его изрядно помотали оставшиеся родственники между собой. Перед тем как выбросить на порог интерната. Таких взрослых я ненавидел больше всего. Тех, кто легко дарил надежду, и так же легко забирал её. Поначалу Хёнджин много плакал, новеньких часто за это высмеивали, и я не особо понимал почему. Вероятно остальные пытались натянуть маску безразличия, когда какой-нибудь новенький в очередной раз слезами напоминал о дерьме, в котором мы все дружно оказались. Так себе оправдание, но ничего не поделаешь.       Я повернулся к нему, с трудом положив руку под голову. Всё таки раскладушка не предназначалась на две персоны. Приходилось прижиматься спиной к стене, чтобы мой замерзший друг не свалился на пол. Он успел задремать, но сквозь сон внезапно спросил: – Чё пялишься? Больно красив? – бросил он с сонной улыбкой. Я тихо фыркнул: – Просто вспомнил, как ты рыдал, когда попал сюда. – Заткнись, не рыдал я, – спорил он, приоткрыв один глаз, чтобы хмуро зыркнуть на меня. – Ты всегда такой честный?       Не помню, что ответил ему тогда. Я провалился в сон, не сдержав победную ухмылку.