7. Увековечить безумие

      Солнце с каждым днём палило всё сильнее и высушивало землю, заставляя ту трескаться на кусочки. Горячий воздух выжигал лёгкие, болезненно проникая через ноздри. Помимо прилипших волос, ощущалась и прилипшая к коже пыль с грязью. Такие тактильные ощущения раздражали Мэри. Она заботилась о макияже, который намеревался растечься по лицу, и ей не нравилось отвлекаться на это. Тем не менее, она часто подходила к зеркалу, чтобы проконтролировать свой внешний вид.              Контроль превыше всего. Контроль — это сила. Сила — это власть.              Всё шло по плану. Мэри почти заканчивала подготовку к благотворительному шоу, артисты суетились и предвкушали приближающееся выступление, приглашения были разосланы, а программа одобрена.              И вскоре она оказалась на пороге шатра Ханджи — та вела записи, но быстро отложила их при виде наследницы.              — Не отвлекаю? — Мэри стремительно зашла внутрь и остановилась напротив.              — Нет, рада тебя видеть.              — И я, — она слегка улыбнулась и, протянув безымянную папку, положила её на стол. — Это новый проект.              Зоэ нахмурилась, глядя то на Мэри, то на пустую обложку, и только спустя минуту молча открыла бумаги. Глаза забегали по строчкам, а брови медленно поползли вверх.              — Ты уверена? — спросила Ханджи, не скрывая удивления. — Назад пути не будет.              — Уверена.              Лицо Ханджи мгновенно оживилось — она смотрела на Мэри, как на близкого, родного человека, которого знала с пелёнок, но которого так и не смогла до конца понять.              — Помню, когда ты впервые увидела титана в клетке. И всё, что ты спросила тогда: «Он боится?». Меня это поразило: твоя чуткость. Тебя волновало не то, откуда он и почему оказался здесь, а то, что он чувствует, — Зоэ откинулась на спинку стула, и её взгляд помрачнел. — И как ты изменилась после первого убийства: стала смотреть на них, как на игрушки.              — Вы ведь этого и добивались? — Мэри широко улыбнулась, явно позабавившись этим диалогом.              — Если хочешь… я всё тебе расскажу.              — Я жду этого от отца. Думаю, он как раз захочет обсудить небольшие изменения в программе.              — Мэри, — Ханджи помедлила. — Когда всё закончится, приходи. Выпьем чаю, как раньше.              Мэри кивнула в ответ и поспешила уйти. Спокойное чаепитие после грандиозного шоу показалось не такой уж и плохой идеей.              — Ты этого не хочешь. Ты просто не можешь по-другому, дорогая, — произнесла Зоэ ей вслед.              Ханджи никогда не знала, кем Мэри являлась для неё — то ли очередным экспериментом, то ли ребёнком, росшим под боком, что не был чужим. Но под влиянием Эрвина Зоэ оказалась слишком пропитана жестокостью и холодностью к миру. Столько часов за операционным столом, столько убийств уничтожали всю эмпатию к людям. Мэри не была в её сердце. Она просто была где-то рядом: существовала на строчках протоколов, была просто цифрами, записями — необходимым компонентом.              При виде первых шагов Мэри у Ханджи ничего не дрогнуло, но почему-то появилась радость, когда та научилась выговаривать её имя. Зоэ не интересовалась чувствами девочки, но ей нравилось помогать той в учёбе и отвечать на глупые вопросы. Всё-таки Мэри, как ребёнок, могла привнести краски в её мрачную, наполненную смертью жизнь.              

***

             Финальный прогон. Оставались считанные дни. В шатре под громадным куполом собрались все. Мэри больше не смущало присутствие Леви и Эрена. Напротив, она смотрела на этих двоих, как хищник, поблёскивая медными глазами. Наблюдала издалека, скрестив руки на груди, пока её заинтересованность не распознал Флок.              — Ты их сейчас сожрёшь, — усмехнулся он.              — Могу и тебя заодно, — уверенно ответила, по-хозяйски тыкнув пальцем ему в плечо.              Флоку понравился её жест, своенравный и дерзкий. А главное — такой несвойственный ей. Он слегка прищурился, будто сканировал её, пытаясь разглядеть изменения внутри.              — Вижу, у тебя улучшилось настроение.              — Возможно.              Ему хватило всего пары фраз, чтобы прийти к нужным выводам. И довольный своей проницательностью, он расплылся в улыбке.              — С тобой опасно играть, принцесса. Ты способна откусить любому голову.       Мэри хмыкнула и продолжила смотреть на арену.              — Ты не пришла тем вечером, — он не унимался. — Была не одна?              — Не одна, — резко бросила она без толики смущения.              — Судя по тому, как ты испепеляюще смотришь на Аккермана, всё закончилось погано. Но это хорошо, ведь боль очищает… уничтожает всё ненужное.              — Что ты пытаешься уничтожить во мне, Флок? — Мэри развернулась и посмотрела на него глазами, в которых отражалась бездна. — В моей душе и так одни руины.              — Руины — это следствие. Теперь ты это понимаешь.              Она промолчала, пытаясь отделаться от гадкого чувства, будто он видит её насквозь. Мэри понимала, о чём он говорил: её руины раньше были чем-то целостным. Но чем именно — не знала, вовсе не помнила. А собирать себя обратно по крупицам было долго и мучительно. Легче возвести что-то новое, понятное себе самому.              Легче идти по головам всем неугодным.              Флок стал для Мэри символом борьбы за свою ценность. Именно его внимание было столь же хрупким, как и внимание отца. Он был таким же непробиваемым, не бегал за ней, как остальные. А появившись в её жизни вновь, поменял тактику. Она всё раздумывала о его мотивах. Не мог же он добиваться общения просто так. И совершенно очевидно, он пытался снова привязать её к себе. Но для чего?              У Мэри остался лишь один вывод: он в сговоре с отцом.              Какая у них цель — неизвестно. Но всё, что делал Флок, происходило под влиянием Эрвина. Слишком уж эти двое хорошо спелись. Слишком были схожи друг с другом. Ещё в детстве она отмечала их одинаковые черты: проницательность, холодный расчёт и умение в совершенстве использовать людей. Нельзя не заметить и их тягу к смерти — у обоих загорались глаза при разговорах о титанах и опытах, которые ставили над ними. Такие разные, но одинаковые нутром.              Поэтому Мэри тянулась к нему: он тоже отверг её и отвергал всю жизнь, как и отец. Она не могла поменять этот сценарий и раз за разом видела в нём ту пустоту, что он оставил после себя. И как бы она его ни ненавидела, но каждый раз его взгляд заставлял кровь сворачиваться и сердце гудеть. Тело становилось неподвластно, разум затуманивался, злость распалялась ещё сильнее и ярче из-за потери контроля над собой.              Взгляд Мэри вернулся на арену, он скользил не по репетирующим фрикам, а по двум людям, что сожгли её дотла.              Леви отрабатывал связку с братьями-акробатами. Его голос был твёрд, движения резкие и уверенные, а лицо каменное. Он не посмотрел на Мэри ни разу за весь прогон. Она знала, что он чувствует — опустошение. После их отношений и её побега к Эрену, тот закрылся окончательно. Она больше не видела, как он замирал на секунду, стоило ей пройти мимо. Больше не видела его многозначительных взглядов и тех глаз, что выражали интерес и желание. Леви словно растворился, стал неприметным, абсолютно безучастным в её жизни.              Что не сказать про Эрена: он стоял у кулис и разминался, но его движения были нервными. Постоянно поправлял волосы, оглядывался, искал Мэри взглядом. Когда их глаза встретились, в глубине его зелёных глаз вспыхнуло что-то тёплое. Он хотел подойти. Сделал шаг и замер, потому что Леви невзначай оказался между ними, ненамеренно заслонив их друг от друга, пока возился на арене.              Стоило Леви открыть ему взор, на лице Эрена отразилась ненависть: он заметил Флока, который всё это время стоял рядом с Мэри и наклонялся ближе, что-то шепча ей на ухо. Мэри почувствовала ревность на расстоянии — теперь ей нравилось это напряжение, молчаливая война, недосказанность. Ей нравилось, что каждый боролся за своё: Леви — за одиночество, Эрен — за её любовь, а Флок — за утоление своего любопытства.              Все трое сыграли важную роль, запустив необратимый механизм в её разуме.              

***

             В обеденное время Мэри направилась к Спрэг, зная, что та предпочитала есть одна в своём фургоне.              — Здравствуй, наша звёздочка, — ласково сказала она.              Спрэг заулыбалась незваной гостье и захлопала от радости в ладоши. Затем жестом предложила присесть рядом.              — Я пришла на исповедь, — Мэри произнесла это с усмешкой. — Ты ведь всегда хранишь секреты.              Та закивала в ответ, готовая выслушать и поддержать, если это необходимо.              — Возможно, ты возненавидишь меня. Но ты единственная здесь, кто заслуживает знать правду. А эта правда поможет тебе немного повзрослеть, избавиться от наивности, которая всегда ранит. Поверь, я знаю, о чём говорю.              Мэри наклонилась ближе и что-то прошептала ей на ухо. Лицо Спрэг резко изменилось. И без того большие глаза округлились, в них отразился неподдельный ужас, что сковал уставшее от репетиций тело. Последние три волосинки встали дыбом и готовились выпасть. Она заёрзала и умоляюще взглянула, не сдерживая слёз и мыча что-то невнятное, но Мэри лишь улыбнулась в ответ без капли сожаления. И тогда Спрэг разрыдалась — так сильно, что, казалось, фургон затрясся вместе с ней.              — Не терзай себя. Ты не виновата, что не сможешь помочь.              Мэри покинула фургон, оставив Спрэг наедине с бессилием и удушающим отчаяньем. Видимо, ей было интересно понаблюдать, как та будет справляться с мучениями, которыми одарила её.              В этот миг в цирке погас последний лучик света.              

***

             Наступил судный день. Представление началось. Шатёр, наполненный детьми и родителями, гудел от смеха и возгласов. Красочные декорации радовали глаза пёстрыми цветами. На лицах детей отражалось счастье, чистое и искреннее, вызванное тем детским неуловимым волшебством, в которое они так верили. Они завороженно глядели по сторонам, ожидая первого появления фрика и восхищаясь масштабами шатра, его величавостью.              Громко заиграла музыка. На арену вывалилась Паучиха в костюме клоуна с красным шариком вместо носа. На каждой её ноге — яркие разноцветные гольфы: одни с полосками, другие в горошек, третьи с незамысловатыми узорами. Она неуклюже перебирала ногами, пока из её карманов сыпались жёлтые и синие платки. Фокусы очень зарядили детей, их глаза заискрились радостью. Когда присоединились Твис и Твиг, аплодисменты зазвучали ещё громче. В сверкающих трико братья-акробаты взлетали на трапециях, крутились, кидали друг другу кегли и были как одно целое.              Среди рядов Пастрана выкатила тележку с леденцами и стала раздавать их детям, тепло улыбаясь. Некоторые тыкали ей пальцами в бороду, но она лишь смеялась и в ответ щипала их за крохотные щечки.              Огни софитов ослепляли, маленькие зрители визжали от восторга, взрослые улыбались и радовались вместе с ними, музыка то затихала, то разрывалась под тентом во время выступления артистов.              Настала и очередь Спрэг. Она вышла в пышном платье с огромным бантом на голове и принялась танцевать под пение Пастраны. Её танец был очень гармоничным, несмотря на непропорциональное телосложение и небольшую горбатость, но лицо выражало отчаяние. Когда она села на ящик, схватив плюшевого медведя, и начала улыбаться в зал, из уголков её глаз непроизвольно полились слёзы. Улыбка тотчас сменилась гримасой боли: рот скривился, глаза сощурились, нос резко зашмыгал.              — Мама, почему она плачет? — раздался детский голос.              Пастрана, заметив изменения в Спрэг, тут же подошла к ней, загородив от зрителей.              — Да что с тобой? Ну-ка соберись! — рявкнула она под оглушающую музыку.              Но Спрэг уже не могла успокоиться. В каком-то порыве безудержного горя она ринулась на Пастрану с объятиями и уткнулась ей в грудь, громко всхлипывая. И та не растерялась — наученная опытом, взяла инициативу в свои руки — стала импровизировать. Песня сменилась новой, Пастрана обняла Спрэг в ответ и запела о печальном ребёнке, которого обещала всегда оберегать. Это, несомненно, растрогало зрителей и приукрасило номер чувственностью. Знали бы они правду — жестокую и грязную, навалившуюся на бедную Спрэг, — то поняли бы, что именно с ней происходило в тот момент.              Тем временем Мэри вошла в шатёр Эрвина. Под приглушённые звуки музыки и топот ног по деревянной арене они молча посмотрели друг на друга. Оба чувствовали, как за этим шатром кипела жизнь, как цирк соткал иллюзию счастья в этом гнилом месте. Оттого оба и улыбнулись.              — Твой проект впечатляет, — первым произнёс Смит.              — Теперь ты доволен?              Он медлил, сверлил взглядом, отчуждённым и холодным — знакомым.              — Все знают, что я страшный человек, жестокий. И я никогда не скрывал этого. А за твоей маской всё ещё видно ту маленькую девочку с застывшим ужасом в глазах. Ту соплячку. И я прекрасно видел, как отчаянно ты билась за чужое признание, — он сделал незначительную паузу, в глазах появилась необъяснимая эмоция. — Тебе не стать такой, как я. Ты боишься быть ненужной. И этот страх завладел тобой, сводя с ума.              — И это разве плохо — не стать такой, как ты?              — Вовсе нет. Ты выполнила своё предназначение. Я доволен.              Её слегка пошатнуло от его слов одобрения, таких непривычных, будто и вовсе ненастоящих.       — И что дальше? Я сыграла свою роль. Избавишься от меня, как и от матери?              — Нет, Мэри. Её ликвидировали лишь по одной причине: она пыталась забрать тебя и сбежать. А я не люблю, когда забирают моё.              — Твоё? — её рот перекосило от этого мерзкого слова. — Так для чего ты вырастил меня из пробирки?              — Твоя надломленная психика стала главным компонентом. Этого мы и добивались годами. Вкладывали в тебя всё необходимое, — он встал и заходил вокруг стола. — Только представь: какая-то сыворотка позволит всей силе и мощи титана стать доступной в обычном человеческом теле. Никаких превращений, никакой потери рассудка. Ты и есть сверхчеловек, не скрываешься в громадной оболочке, что как насмешка над твоим существом.              — Я не верю, что это возможно.              Мэри застыла, её дыхание сбилось, а по рукам и ногам пробежала мелкая дрожь. Тогда Эрвин открыл железный сундук, что всё это время стоял на столе, и достал оттуда ампулу со светящейся красной жидкостью. Он показал своё изобретение дочери.              — С этой сывороткой нам больше не нужны титаны, чтобы держать власть. Я смогу встать во главе всех.              — Зная твою жадность, ты ни на ком не проверял сыворотку. Это слишком рискованно.              — Я готов на риски, они меня не страшат, если я смогу внести вклад в этот эксперимент.              — И готов пожертвовать своей жизнью?              — Мэри, в этом мире выживают только монстры. И если у нас есть шанс приблизиться к их природе, обрести их силу, я его не упущу.              — Так ты позвал меня на представление? Хочешь показать, как станешь всемогущим?              — Ты станешь свидетельницей самого важного момента в истории человечества. А если я умру, ты продолжишь моё дело, потому что любишь меня.              — Ошибаешься… — тихо произнесла она, чувствуя ком в горле. — Я не продолжу твоё дело, потому что люблю тебя.              Эрвин улыбнулся, словно знал её ответ наперёд. Не спуская глаз с дочери, он откупорил крышку и поднёс колбу к губам, на секунду остановившись. В его взгляде впервые в жизни читалось что-то похожее на гордость, вызванную тем, что Мэри единственная в мире сможет застать этот важный момент становления человека необузданной сверхсилой.              Он сделал глоток и кинул пустую стекляшку на пол. Та со звоном упала и откатилась прямо к ногам Мэри. Она холодно взглянула на неё и перевела внимание на отца. Первую минуту ничего не происходило, повисло гнетущее молчание. Давящее ожидание неизбежного готовило их к любому исходу.              Как вдруг начались изменения. Тело дёрнулось, что-то инородное бежало по жилам, растягивая кожу и норовя выскочить наружу. Смит поджал губы, сдерживая болезненный стон, пока его конечности вытягивались, пальцы на руках становились крупнее, а челюсть громко хрустнула.              И резко его лицо переменилось — он почувствовал силу. Мэри каждой клеточкой кожи ощутила ту мощь, что распространялась за километры. Глаза Эрвина источали опасность, ту тёмную, грязную власть, прилипающую к телу. Но она выдержала его тяжёлый испепеляющий взгляд.              Такой чужой взгляд.              Смит действительно стал другим.              Он задрал голову, раскинул руки в стороны и глубоко вдохнул, наслаждаясь новым собой.              Прежде чем начал гнить.              Кожа пошла тёмными пятнами, появлялись бесчисленные гематомы, которые тут же стали превращаться в язвы. Всё больше и больше открытые раны расползались по его рукам, ногам, голове, точно кислота выжигала его изнутри. Гримаса боли застыла на лице, а сдавленный крик застрял где-то в горле. Всё происходило слишком быстро.              В следующую секунду он упал на колени перед Мэри, а затем полностью рухнул на пол. Лежал, дёргаясь и корчась, такой бессильный перед судьбой. Эрвин не исключал своей смерти. Считал, что такой расклад будет великой иронией — умереть от крови родной дочери. От своей же крови.              Он взглянул на неё глазами, в которых не было сожаления — только недосказанность.              — Я знаю, что тебе не хватало матери, — произнёс он шёпотом, как на прощание.              — Мне не хватало отца.              После слов Мэри он издал последний вздох. Неизвестно, тронули ли его эти слова, отозвались ли в давно прогнившей душе. Этого она уже никогда не сможет узнать. Да и Мэри это не особо огорчило — его смерть. Она спокойно развернулась и направилась на продолжение шоу, оставив тело отца позади, как никчёмный, скинутый наконец-то груз с плеч.              

***

             В первом ряду сидел Флок. Мэри опустилась рядом на сиденье и закинула ногу на ногу, уголки её губ слегка приподнимались в незаметной улыбке.              — Могли бы и лучше, — прыснул он, не поворачивая головы.              — Ты тоже к этому приложил руку, значит, недостаточно хорошо? — подколола его в ответ.              — Без меня было бы ещё хуже.              — Не сомневаюсь.              — Спрэг разревелась прямо на глазах у зрителей, — чуть тише произнёс он. — А Аккерман где-то шляется всё шоу и, видимо, напрашивается на выговор, — тут он внимательно окинул Мэри взглядом, но та не отреагировала.              — Может, ещё объявится.              — Сомневаюсь, скоро финальный выход Эрена, — ухмыльнулся, будто весь диалог был для него лишь игрой.              Флок хороший игрок, хороший актёр и хорошо видит людей изнутри. Он не задавал вопросов, где Мэри провела всё шоу, вернувшись лишь под конец, словно мог залезть ей в голову и прочитать все мысли, узнать всё, что происходило ранее. Его особо не волновало, где ошивался Леви, ему было лишь в удовольствие подтрунивать над столь ответственным и пунктуальным работником, который впервые некачественно выполнил свои обязанности.              Ему изначально была известна история Мэри, её особенность. Он знал, что годами из неё растили убийцу, и совсем был не против помочь Эрвину довести её рассудок до предела, когда тот попросил. Ведь в нём играл дикий азарт и честь — приложить руку к столь заманчивому эксперименту. Вот только про сыворотку он ничего не знал, думал, что Мэри, как подопытная крыса, у которой проверяют все границы и возможности человеческого мозга. Он полагал, ему отведена важная роль: наблюдать, как та сходит с ума под гнётом обстоятельств, как ломается её душа и к чему это всё приведёт. Последнее было самым желанным знанием для Флока.              На арене отгремел ещё один номер, братья-акробаты в очередной раз рассыпались в поклонах, собирая овации. Пастрана вышла в центр и подняла руки, призывая к тишине.              — Дорогие гости! Наше представление подходит к концу, но у нас есть для вас финальный сюрприз… — она помолчала с секунду, наращивая интригу. — Атакующий титан!              В зале зашептались, дети заёрзали на стульях в предвкушении, родители переглянулись. Затем свет потух. Сначала погасли огни по краям арены, потом лампы над зрителями и следом — последний луч, освещавший Пастрану. Из-за кулис послышались взволнованные вздохи — для артистов всё внезапно пошло не по плану. В темноте послышался звук колёсиков, что заставляли деревянный пол скрипеть.              Дети притаились. Кто-то прижался взволнованно к родителям, кто-то, наоборот, вытягивал шею, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в непроглядной тьме.              Вдруг из динамиков раздался мягкий, почти ласковый голос. Он принадлежал Мэри.              — Не бойтесь. Это просто шоу.              Свет загорался плавно, вяло, совсем не спеша. Яркий луч упал на огромный аквариум, в котором было две фигуры. Они сидели под белой тканью, прямо и неподвижно, их глаза смотрели в пустоту, а из открытых ртов стекали слюни.              Зал замер. Дети не понимали, что видели перед собой: то ли двух артистов, исполняющих роль, то ли странное существо.              Через мгновенье Мэри, оказавшаяся на арене, стянула ткань, и перед людьми предстала ужасающая картина. Кто-то зажал рот рукой от удивления, кто-то закричал, дети начали бледнеть и плакать, а Спрэг истошно вопила из-за кулис — она знала. Знала и ненавидела себя за беспомощность. Многие повскакивали с мест и с детьми на руках побежали прочь. Чувство страха расползалось по шатру, как быстро прогрессирующая плесень.              Флок застыл на месте, его прищур — пронзительный и изучающий — не скрывал удивления. Затем его лицо исказила улыбка удовлетворения — вот оно, то, чего он так жаждал увидеть, — итог.              За стеклом аквариума сидели сшитые два человека — Эрен и Леви.              Ещё живые.              — Уводите детей! Уходите! — выбежала Пастрана с ручьями слёз, размахивая руками.              Мэри присела на корточки напротив и посмотрела с восхищением. Её настоящее безумие и столь мерзкое творение разделяло тонкое стекло. Но даже через него ощущалась её смертоносная энергия, что пронизывала каждую клеточку кожи. Эрен и Леви что-то мычали, стонали, не в силах произнести ни слова. В их глазах отражался ужас и боль — глубокая, физическая, душевная. Рассудок каждого не мог поверить в происходящее. В то, как она могла всё это провернуть, пойти на риски, похитить двоих для собственного эксперимента. И всё для чего?              — Я правда переживала, как вы перенесёте операцию, но результат меня радует. Я, можно сказать, счастлива — мои любимые мужчины теперь беспрекословно мои. До конца своих дней. И вы будете умирать с мыслями обо мне. И последнее, что вы увидите перед смертью, — это моё лицо, — хищная улыбка расползалась всё шире, а глаза опасно заблестели.              Крупные чёрные швы соединяли два некогда полноценных тела и заканчивались только у основания шей. Они были воспалёнными и влажными от сукровицы. Эрен и Леви хрипели, а их конечности иногда дёргались в судорогах. Стоял неприятный запах лаборатории — тот самый специфический, которым всегда пахла Ханджи. Резкие химические нотки йода смешались с металлической сладковатой вонью крови.              — Мамочка, им больно? — послышался дрожащий голосок ребёнка из зала.              И Мэри вспомнила себя маленькую — ту, что не знала жестокости, узнавала мир из-под призмы детской наивности и добродушия. То, что она чувствовала тогда, стало неким фантомом, ускользающим сквозь пальцы. Ведь это осталось где-то далеко, вовсе исчезло из её жизни — сострадание, хрупкая чистота. И как по иронии судьбы накануне Ханджи вспомнила её ту, которая тоже думала о чужой боли и страхах, которой не было всё равно.              Мэри пронзительно продолжала смотреть на аквариум, наполненный живой болью, и не чувствовала — ни-че-го.              А им сейчас больно? Им страшно?              Она не смогла найти ответ для себя — не тот, логичный и объективный, а тот, что отзывался бы в ней правдой. Потому что та девочка, та «соплячка», как выразился Эрвин, сломалась в день, когда впервые занесла клинок над титаном. И ломалась потом долгие годы. Это сложно — убивать в себе часть света, растить тьму, отравляя ей всё вокруг.              И сколько бы Эрвин ни давил свою дочь, она цеплялась, раз за разом цеплялась за остаток своей чистоты, но снова и снова погружалась в убийства. Её разум пошёл трещинами, взращивал пустоту, которую та пыталась заполнить людьми, вниманием и почитанием. Но каждую новую частицу надежды на лучшее Эрвин губил, не давал вырастить новые крылья, лишь обрубал начинающие проростки.              Все новые попытки что-то почувствовать терзали, оборачивались крахом — убийства стали обыденными, влияние отца уничтожало её суть, опыты Ханджи делали из неё эксперимент, Леви забирал весь воздух и оставлял после себя ещё больше пустоты, Эрен тщетно пытался возродить её чувства вновь, а Флок использовал и смеялся за спиной.              Она сошла с ума, разошлась в своём безумии и стёрла границы дозволенного. Ведь никто никогда не спрашивал: «А тебе больно, Мэри?»              А ей было больно всю жизнь. И вот к чему это привело.              Маски слетели. Осталось обнажённое уродство души.