6. Пепел обещаний

       Ханджи Зоэ не являлась типичной городской сумасшедшей или безумным учёным — она просто была несчастной. Настолько несчастной, что возвела вокруг себя стены из трупов титанов, гнилой плоти и химических формул.              Любые исследования и новые открытия были своего рода медленным дофамином — без него она бы вообще не знала смысла в существовании. Различные колбы, документация и люди вокруг могли ненадолго заполнить её внутреннюю пустоту. Только на работе она не чувствовала себя жалко, нежели когда приходила в свой холодный дом.              Одиночество — грязные тяжёлые оковы.              Они замкнулись на руках, ногах и шее. Тянули вниз и душили. Никто не ждал её дома. Никто и никогда не спрашивал, как у неё дела. Ей незачем было там находиться.              Возможно, Эрвин спас её: дал хоть какую-то надежду, чтобы выбрать жизнь.              Ей нравилось нести пользу в мир и нравилось быть наблюдателем. Для Ханджи цирк был иронией: в нём собрались потерянные личности, и все они носили маски, противоположные их натуре.              Даже Эрвин — эгоцентричный деспот, что рос в тени своего отца. Всегда был избит, унижен — и вот кем стал. Отсутствие любви привело его к успеху, поэтому он считал это главным ингредиентом в достижении любой цели: никого и никогда не любить.              Смит собрал себя по кускам и смазал швы так, что их больше не видно. Их невозможно разглядеть. Владелец цирка уродов — это взращенный годами образ, не имеющий ничего общего с тем Эрвином, который когда-то родился и жил в обычной семье. И, став самой властью, ему оказалось этого мало. Он хотел большего.              

***

             Сахарная вата.              От одного только словосочетания собиралась слюна во рту.              Мэри никогда не пробовала её, живя в цирке с самого детства. Это было мучительно — видеть яркую воздушность и слышать аромат того, что недостижимо, но желанно всем сердцем. Эрвин исключил любые сладости и каждый раз говорил: «Нужно быть серьёзней, нужно взрослеть».              Но больше всего Мэри мечтала не о вате, попкорне или петушке на палочке. Её мечтой было яблоко в карамели.              И проходя мимо раз за разом, она лишь бегло бросала взгляд на поднос с этими яблоками и сжимала челюсть, подавляя желание.              — Принцесса, — у входа в шатёр её нагнал Флок.              Мэри остановилась и с недовольным выражением лица молча повернулась к нему, ожидая, что он скажет.              — Половину детишек я занёс в список, — он вложил папку ей в руки. — Остальные на тебе, а то мне уже наскучило.              — Но у меня нет времени, Флок, — Мэри старалась не показывать раздражения, но её голос выдавал обратное. — Почему ты не можешь доделать, раз уж начал?              — Говорю же, наскучило.              Он не сводил глаз и ухмылялся, точно зная, как Мэри хочется стереть эту физиономию с его лица.              — И как тебя развеселить? — решившись подыграть ему, она пренебрежительно улыбнулась.              — Что насчёт свидания?              — Что? — её бровь стремительно выгнулась.              — Назовём это «деловой встречей». Так лучше?              — Нет.              — А я помогу всё доделать.              Мэри металась: сделка была выгодная, но со своими рисками.              — Приму молчание за согласие, — Флок улыбнулся глазами. — После рабочего дня на этом же месте. Тут как раз нет фургонов и твоего шатра, где ошиваются всякие постоянники.              Форстер развернулся и ушёл прочь, оставив Мэри с гадким, тяжёлым чувством в груди.              Вечер настал быстро. Когда на носу грандиозное выступление, а работы много, счёт времени терялся, превращая недели в один долгий нескончаемый день. Главный шатёр хранил тишину, которая нарушалась снаружи лишь стрекотанием сверчков. Тёплый воздух ощущался водяной гладью, что ласково касалась кожи. На улице было как никогда тихо: уставшие артисты, согласно расписанию, ложились спать в отведённые часы.              Когда Мэри подошла к назначенному месту, то увидела Флока, который стоял около уличного гриля и усердно что-то делал руками с непринуждённым видом.              — Ну что, всё готово, — он свернул бумажные пакеты с неизвестным содержимым и сложил их в плетёную корзину. — Нам туда, — указал он вперёд и встряхнул руки.              Они остановились у стола с лавками недалеко от шатра. Флок расстелил тканевую скатерть, достал банки газировки и те самые бумажные пакеты, в которые, оказывается, завернул хот-доги. Для Мэри происходящее казалось нереальным. Она села за один стол с человеком, которого терпеть не могла и не хотела видеть.              — Прям как в детстве, — он сказал что-то колкое. То, что вонзилось в её тело тысячью иголками.              — Давай, ешь быстрее, и расходимся.              — Мэри, главный ингредиент этого вечера — разговор.              — Я не буду говорить с тобой о детстве.              — Ладно, давай переведём тему, — Форстер хитро прищурился. — Ты всё ещё убиваешься из-за этих двоих?              Мэри цокнула и показательно закатила глаза.              — Можешь притворяться сколько хочешь, но со мной эти трюки не пройдут, — он хмыкнул и сложил руки перед собой, упираясь локтями в стол.              — А может, нам пора закругляться?              — Выслушай меня, — Флок придвинулся ближе. — Как думаешь, почему я не повёл тебя в роскошный ресторан? Да потому, что знаю: тебе некомфортно покидать свой «дом», — пальцами изобразил кавычки. — И я знаю, что ты себе не позволяешь есть пищу простых смертных. Поэтому хоть от чего-то получи сегодня удовольствие, помимо моей компании.       — У тебя солнечный удар? Жар есть?              Флок низко рассмеялся.              — Мэри, тебя нужно носить на руках, а не вытирать об тебя сопли.              Он резко встал и потянулся к корзине. Она потеряла дар речи — Форстер достал оттуда яблоко в карамели и протянул ей. Появившийся острый ком в горле засаднил. Мэри разрывало от детского восторга и запрета, который бил её по рукам.              — Держи, — спокойно сказал он, словно давал одобрение вкусить запретный плод.              Заворожённая, она позволила себе взять сладость в руки. Следом Флок достал усыпанную рубинами корону и надел ей на голову.              Всё происходящее вызывало у Мэри недоверие к собственному рассудку.              Увидев целую карусель сменяющихся эмоций в её глазах, Форстер пребывал в упоении. Строгая, серьёзная наследница растаяла и стала выглядеть беззащитно и хрупко. Свет от фонарей отражался красивым блеском от мерцающих красных камней и её ярких медных глаз. Бархатная кожа покрылась мурашками, а лямка платья соскользнула с плеча, слегка обнажая его.              — И как же тебя угораздило связаться с этими придурками... — произнёс Флок.              Его голос прозвучал непривычно мягко, взгляд был изучающий, даже заигрывающий. Мэри сглотнула и медленно поднесла яблоко к губам. Пришлось приложить немало усилий, чтобы позволить себе сделать первый укус.              И у неё получилось.              Сладкая твёрдая карамель необычно контрастировала с мягкостью яблока, его свежими нотками и еле ощутимой кислинкой. Такое сочетание взрывалось красочным фейерверком во рту и запускало рецепторы детской наивной радости. Мэри хотелось запрыгать на месте, хлопая в ладоши, но всё, что она позволила себе, — это широко распахнуть глаза.              — Ешь всё, — Флок не спускал с неё глаз. — Я никому не скажу.              Она тепло улыбнулась с какой-то, впервые появившейся за многие годы, благодарностью. На её губе остался кусочек карамели — Форстер протянул руку и, едва дотрагиваясь тёплыми пальцами, смахнул его.              — Мэри, только не влюбляйся в меня снова, это будет перебор, — на его лице появилась та самая ухмылка. — Хотя, не спорю, я лучший вариант среди этих клоунов.              Она замерла, а кусок встал в горле. Жгучая волна ненависти окатила с ног до головы, прильнув к щекам багровой краской — она вспомнила, кто сидит перед ней на самом деле. Тот, кто уже однажды разбил её на осколки. Тот, кто смешал её с грязью. И тот, кто сделал её сильнее. Флок — манипулятор, прекрасный актёр и самодовольный хитрец.              Мэри тут же вернула себе привычный образ: глаза наполнились сталью, а на лице появилась маска безразличия — хотя сердце продолжало предательски колотиться в груди.              — Не забывай, что ты здесь лишь мальчик на побегушках, — холодно произнесла она. — Поэтому выполняй свою работу и не мешайся под ногами.              Мэри спокойно положила яблоко на стол и встала. Флок ехидно заулыбался ей вслед, понимая, что скоро она снова проиграет.              

***

             Любое утро начиналось с ненавистного будильника. Затем принятие купели и сборы немного разбавляли угнетающую сонливость. Но в этот раз что-то изменилось. У зеркала лежала небольшая коробка, обитая белым бархатом. Мэри сразу заметила её и на секунду замешкалась, но всё же открыла. Крышка поднялась плавно, а внутри лежали аккуратно сложенные шёлковые перчатки. Она развернула маленькую записку:              «Принцесса, не обижайся       Жду тебя сегодня в том же месте, в то же время       P.S. Так и вижу твои прекрасные ручки в этом шёлке на главном шоу»              Казалось, из её ушей повалил пар. Мэри знала: всё, что делает Флок, всегда имеет скрытый мотив. Но какую он преследует цель, ей пока не удалось разгадать. С яростью она смахнула коробку на пол, а сама рухнула обратно на кровать. Ей хотелось тишины. Тишины от собственных мыслей, от чувств, что стали накапливаться внутри и не давать покоя. Это было так чуждо, так ново и утомительно. А в голову тем временем полезли воспоминания, от которых уже нельзя было избавиться.              

ВОСПОМИНАНИЕ

      Холодная дурацкая зима, что стала символом разбитого сердца.              На все светские приёмы было принято таскать своих детей, поэтому Флок и Мэри встречались часто. Смит тесно сотрудничал с Форстерами, отчего их взаимодействия были чем-то обыденным.              Мэри шестнадцать. Очередной зимний бал, который являлся причудой элиты. На ней роскошное голубое платье со снежинками из драгоценных камней, шёлковые перчатки по локоть и хрупкая диадема под стать образу.              — Мэри, — кто-то шепнул около её уха.              Она повернулась, и перед ней предстал симпатичный статный юноша в сером костюме.              — Ты должна это увидеть, — Флок протянул руку и увёл её из главного зала.              Они оказались в зимнем саду. В оранжерее пахло влажной землёй и цитрусами. Яркая зелень выглядела такой живой на фоне сугробов и голых деревьев за стеклом. Пока Мэри любовалась растениями, он любовался ей. Будто главный экземпляр в оранжерее — она. Как большая орхидея цвета неба среди поля разношёрстной травы.              — Ты не такая, как остальные, — Флок смотрел с необычайной тоской. — Отец ломает тебя и создаёт идеальную для себя куклу. Но в этом есть и свои плюсы: ведь фарфоровое сердце не болит?              Мэри смотрела на него, а внутри всё переворачивалось. От его слов, его голоса, пленительных карих глаз и губ. Она знала, что он говорил правду. Флок был из её мира, но при этом казался таким свободным от него. В свои годы он уже был очень проницателен и умён.              Он медленно приблизился и поцеловал её.              Первый в её жизни поцелуй. Не требовательный, не грубый, присуще Флоку, а нежный. В тот момент фарфор внутри неё не превратился в живую плоть — он треснул. Её охватило настолько болезненное чувство, что она приняла его за любовь.              Их нежность плавно перетекла в страсть. Они вжались друг в друга, едва не потеряв рассудок. Флок скользил горячими ладонями по её телу, прижимал всё ближе и растягивал сладкие поцелуи по щекам и шее. В воздухе смешалось их тёплое сбитое дыхание, зелень и цитрусы. А за стеклом не было той живой энергии под толщей снега, которая исходила от опьянённых пылкими чувствами.              После этой близости, первой и оглушительной, Мэри подсела на крючок. Она витала в облаках и с охотой ожидала их следующую встречу. Эрвин заметил пробудившуюся эмпатию дочери, что кропотливо подавлял годами, и с холодной головой усилил свои тиски.              Когда они встретились с Флоком вновь, прошло несколько месяцев. Сто с лишним дней усердных тренировок, бесконечных обучений и множество убийств титанов. Это всё сильнее подавляло Мэри, но где-то в юном сердце ещё теплилась маленькая искра для чего-то большего. И при виде Флока искра распалилась, моментально согревая изнутри.              — Флок! — Мэри неслась к нему со всех ног с радостной улыбкой на лице.              Но вместо ответной радости она увидела тень пренебрежения в его глазах. В тех самых, что так долго желала увидеть, представляя их среди ночи и тоскуя по ним. А те губы, вкус которых фантомом отражался на её губах, сжались в кривую линию. Его руки, некогда тёплые и обвивающие её талию, были скрещены и больше не тянулись к ней. Сердце невольно сжалось.              — Мы можем отойти? — с опаской спросила Мэри, не зная, какая последует реакция.              Флок медленно выгнул бровь. Затем, недолго думая, кивнул в сторону уединённого места. Когда они остались вдвоём, он не проронил ни слова, лишь просверливал в Мэри дыру тяжёлым взглядом.              — Я скучала, — выпалила она.              — Ты что? — в его голосе прозвучало раздражение.              — Но мы ведь… — сделав судорожный вдох, запнулась. — Я думала, что нравлюсь тебе.              — Ты красивая, но вся искалеченная, — он увидел, как задрожали её губы. — Мы ведь просто попробовали, чего ты прицепилась?              — Зачем тогда общался со мной всё это время?              — Потому что хотел, — следил за её реакцией и видел лишь надвигающуюся лавину эмоций, которая мужественно сдерживалась, но легко считывалась в медных глазах. — А ты влюбилась в меня? — Флок ухмыльнулся.              Именно эта ухмылка потушила в Мэри ту самую последнюю искру, и её тепло испарилось. Всё, что казалось ей важным, перестало существовать.        Ненависть вспыхивает быстро, а затем, словно плесень, прорастает мицелием глубоко внутрь. Она возненавидела его настолько, что захотела убить: зарезать кинжалом, как титана, и выпустить всю кровь. Ведь у неё уже давно наточена рука, и подсознательно именно так Мэри ощущала максимальный контроль. Ведь отец всегда учил: всё должно быть под её властью. Всегда. Она разозлилась ещё больше, так как разочаровывать Эрвина было хуже смерти.              Кулаки сжались. Мэри гордо задрала голову и посмотрела Флоку прямо в глаза.              — Надеюсь, я больше никогда не увижу твою мерзкую рожу, — уверенно произнесла, отчеканивая каждое слово.              Отец был прав: люди не заслуживают открытого сердца, их всех нужно только использовать и не подпускать близко.              

КОНЕЦ ВОСПОМИНАНИЯ

      Мэри не пошла на встречу с Флоком, а вместо этого выбрала расслабиться в горячей купели. В её душе тот некогда зародившийся маятник уже запустил необратимую цепную реакцию и что-то тёмное, гнилое и затаившееся. Ей было противно от самой себя. Она хотела получить всё и сразу, как её и приучали всю жизнь. А с появлением Эрена всё пошло наперекосяк. Её выстроенная годами стена бесщадно рушилась. Её изувеченное нутро заросло коростами и затвердело, но теперь с неё сдирали эти корки и оставляли кровоточащие раны.              Мэри только вынырнула из-под воды, когда в шатёр вошёл Леви.              — Соскучился? — спросила, протирая устало глаза.              — Я пришёл поговорить.              — О чём?              — О твоём выборе «не выбирать», — отодвинув стул на расстояние, при котором было видно лицо Мэри, он сел, но тело так и оставалось в напряжении натянутой струной.              — Леви, я запуталась, — она положила локоть на бортик, подпирая голову и слегка оголяя грудь.              — Знаю, что я был скуп на эмоции, — Аккерман потупил взгляд, пытаясь собраться с мыслями. — Но что, если я люблю тебя?              Каждый почувствовал появившуюся оскомину во рту.              — Это вопрос или утверждение?              В глазах Леви отразилось понимание. Понимание любви, которой никогда не существовало. Всё было иллюзией, красивой картинкой отношений и болезненной одержимости, романтизированной до омерзения. Мэри прочитала на его лице прощание. С ней.              — Я не хочу терять тебя, — она сглотнула вязкую слюну, но подкативший ком в горле не исчез.              — Мэри, всё, что ты делаешь, — это безумие. И это пора прекращать.              — Мы можем что-нибудь придумать.              Он медленно встал, не отводя глаз, будто ему тоже хотелось верить в какой-то крошечный шанс поменять всё к лучшему. Леви понимал, что с ней так будет всегда. Раз она не выбрала его изначально, то нет смысла унижаться и ждать этого. Он лишь подошёл к выходу и на секунду остановился, не оборачиваясь.              — Доброй ночи, милая Мэри Сью.              Внутри что-то оборвалось. Удаляющиеся шаги Леви подобно громким выстрелам били по барабанным перепонкам и вонзались в тело. Мэри вышла из купели и сползла на пол. Зажала рот рукой и беззвучно закричала, пока лужа воды растекалась вокруг, отражая блики от свечи. Слёзы так и не выступили, только жалобный вой заполнял шатёр её болью. Обхватив колени руками, Мэри свернулась калачиком и осталась лежать на мокром полу. Прошли часы, прежде чем она смогла встать и подойти к зеркалу.              Она не знала, кого видела в отражении. Не узнавала себя — некогда сильную, уверенную и властную.              Власть.              В голове эхом проносились нравоучения отца, его непреклонный завет: «Всё должно быть под твоей властью. Ты должна всегда добиваться своего».              Перед глазами мелькали убийства титанов: занесённый клинок, рассекающий плоть, запах смерти, пустой взгляд убитых. И это сладкое чувство: отнимать чужую жизнь, словно ты — Бог. Настолько сладкое, что оно оживляло, возносило выше всех, даровало ощущение полёта, некой силы, недоступной остальным.              Спусковой крючок.              Всего секунда, чтобы открыть тот самый ящик, запрятанный глубоко внутри, что так долго ждал своего часа.              Мэри поменялась на глазах. Она осознала: она и есть власть. Для этого её растили, этому её учили всю жизнь, для этого она и рождена. Теперь всё в миг стало куда проще, чем казалось раннее. Теперь всё должно быть так, как ей нужно.              На утро Мэри была как с иголочки. Она улыбнулась себе в зеркале, а медь глаз хищно сверкнула, словно вспыхнувшее пламя. Шёлковые волосы пшеничного цвета изящно струились по плечам. Фарфоровая гладкая кожа светилась, выделяя только лёгкий румянец на щеках. Она снова собрала свой идеальный образ успешной красивой наследницы. На вид Мэри казалась милой и отзывчивой, в меру строгой и ответственной, но её внутреннюю разрушительную энергию чувствовал любой, кто приближался к ней.              Маска бравады.              Всю жизнь она носила её. Скрывала истинные эмоции за внешней демонстрацией своей исключительности, показной власти и уверенности. Она всю жизнь притворялась и даже не знала, кем является на самом деле. Последние события сорвали с неё приросшие ярлыки. Всё детство она добивалась от отца внимания, которого так и не получила. Потом растратила подобие любви на Флока, которое тот отверг.              Но её ведь учили всегда брать «своё». Поэтому, когда Мэри стала взрослее, она захотела иметь власть над всеми мужчинами. Любое внимание превращалось в зависимость. Будто только так можно было ненадолго поверить в свою фальшивую значимость. Она была героиней, которая всегда пыталась заполучить главную роль, стать незаменимой. Она не влюблялась в них, она влюблялась в мысль быть любимой.               И вдруг появился Эрен и разорвал её на части, как бесполезную тушу на сцене. Леви стал бесконтрольным и отрёкся от неё, забирая с собой её права над ним. Флок, внезапно свалившийся на голову, взбороздил старые глубокие раны.              Она исчезла под гнётом жизни, но возродилась вновь.       

***

             Дверь в фургон с грохотом отворилась так, словно её выбили с ноги.              Сидевший на кровати Эрен подскочил. Мэри подошла вплотную, медленно наклонилась и накрыла его губы своими.              — Знал, что ты придёшь.              — Эрен, — она села рядом и с интересом заглянула в зелёные глаза. — Ты готов мне всё простить?              Эрен внимательно посмотрел в ответ и попытался учуять какой-либо подвох, но находился под властью слепой любви и не мог мыслить благоразумно.              — Что бы ты ни сделала — я готов принять всё.              Мэри довольно улыбнулась и склонила голову набок.              — Поцелуй меня, — томно произнесла та полушепотом.              — Ты какая-то другая, — в шутку прищурился и придвинулся ближе.              Их лица замерли в миллиметре друг от друга, слегка соприкоснулись кончиками носов. Для Мэри это была игра, для Эрена — болезненное притяжение, срывающее голову.              — Мы похожи, — Мэри прислонилась к его лбу своим. — Внутри нас живёт один и тот же монстр. Только ты умеешь показывать свой истинный облик, а я нет.              — Боишься выпустить?              — Я слишком долго отрицала его. И будто с каждым днём он становился всё злее и могущественнее, чтобы однажды с грохотом вырваться и истребить всё на своём пути.              Эрен притянул её к себе и обнял. Его пальцы заскользили по её волосам и шее, вырисовывая многочисленные узоры. Нежные прикосновения больше не отзывались у неё мурашками — словно кожа окаменела и вовсе перестала быть чувствительной.              — Я буду рядом, Мэри.              — Я знаю.