Николай

      Безмятежная ночь окутывает спокойствием. Но не его. Он снова кидается из стороны в сторону в своих тревожных мыслях.       «Почему..?», «а вдруг...», «если...» и многие другие вопросы летают в его голове, пульсирующей невыносимо в висках.       Болеутоляющие на него не действуют, сколько бы он не выпил. Однако он играет роль. Берёт пару таблеток, кидает в рот и запивает их водой. Делает вид, что становится легко, на деле же боль не стихает ни на мгновение. Как сейчас.       Он бы ворочался в кровати, но сейчас рядом лежит и мирно сопит Катюша. Он не может её разбудить. Нельзя. Малышка и так плохо спит, если ещё и он будет со своими глупыми бедами лезть...       Юра судорожно втягивает воздух сквозь плотно сжатые зубы, жмурится до прыгающих пятен перед глазами.       Он даже не может на чём-то одном остановиться. Стоит сосредоточить внимание — сразу в голову бьёт будто длинными иглами. Да так, что слёзы текут. Но он держится, не плачет. Он же мужчина, он же отец, что защитит, укроет, спасёт. Он не может быть слабым. Не сейчас.       Он почти не двигается, лишь еле вздымающаяся грудь говорит о том, что он ещё жив... какая-то его часть...       Скоро рассвет. А он до сих пор не смог уснуть. Липкая паутина беспокойных вопросов стягивала свои нити, сковывая не только мышление, но и его тело.       Татищев поднимается, тихо шурша тёплым одеялом.       Дочь похожа на него, тоже слишком мерзлявая, что летом спит под толстым пуховым одеялом. До этого времени он этого даже не замечал, хах...       Стоит пройтись, раз уж не может уснуть, так хотя бы сумеет унять страх, клокочущий внутри.       Встаёт с кровати, внимательно следит за девчушкой, лишь бы не разбудить её.       Её длинные белоснежно-чёрные реснички слабо дрожат, пухлые губки чуть приоткрыты. Это тот редкий момент, когда она действительно доверяет кому-то, что отключает все свои способности. Она верит отцу, что тот сможет её защитить от злых дядек, от шприцов и уколов, от безумного доктора и сумасшедших учёных. Как иронично получается, что все они живут теперь в его доме.       Он тихой сапой приближается к двери, открывает, выходит из комнаты. Благо, ничего не скрипит.       И вот его поджидает новое препятствие. Лёша. Тот сидит возле дверцы, будто пёс верный, голову свесив, видимо, спя.       Кроме двоих, они все решили по очереди "охранять" их с Катюшей. Он не знает почему, с чего бы им этим заниматься, ведь недавно чуть ли не клялись убить друг друга, а сейчас благородно пытаются играть роль рыцарей на белых конях.       Это так глупо и противно.       Тот слабо вздрагивает, резко поднимает взгляд на него. Не проснувшись ещё, быстро моргает, пытается сфокусировать взгляд на нём, а поняв кто перед ним, хмурится.       — Почему не спишь? — чёрт бы побрал их чуткий сон.       — Попробуй уснуть здесь, ага, — насмешливо хмыкает он, намекая на не проходящую мигрень и резкие боли в теле. — Это вы мертвы и ничего не чувствуете, а я ещё вполне живой человек.       — Ты и так ничё не жрёшь, так спи хотя бы, — тот пытается его остановить, куда бы он ни шёл.       — Не смей указывать мне, что делать! — зашипел на него опасно брюнет, приблизившись к чужому лицу. Казак нахмурился, явно хотел сказать что-то в противовес, однако промолчал. И хорошо. — Спал? Спи дальше, — и отвернулся резко, не желая даже смотреть на него, не то что слушать. Он шаткой походкой, припадающей на пострадавшую на войне ногу, идёт к выходу наружу.       Манящая дверь. Так и тянет, просит открыть. И сбежать. Сбежать далеко, надолго, от всего. Но он не может. Здесь Катюша, не оставит же он её на этих... Они только год назад вновь встретились, он не может её покинуть.       Татищев распахивает дверь, делает глубокий вдох, словно до этого ему крепкой верёвкой обвивали шею и не давали дышать. Вдохи делает крупные, задыхаясь.       Что же с ним происходит?.. Почему он стал таким? Таким... сентиментальным?.. наверное, из-за Катюши. Она внесла в него огромные изменения. К сожалению, радость к жизни она вернуть не смогла.       Не задумываясь, он идёт к беседке. Там диван, ляжет на него и, может, у него получится уснуть на свежем воздухе. Природа ведь хоть немного помогает ему...       Мужчина плюхается на мягкую обивку, чуть морщится неприятно.       Тяжёлый, усталый вздох невольно срывается с его губ. Веки сами собой прикрываются.       Почему? Почему он стал резко ощущать это? Эти ощущения. Они неприятные, не дающие что-либо делать. Раньше все дни просто лежал в кровати, пытаясь унять, утихомирить бурю в голове. Его тогда тошнило, живот крутило, а думать ни о чём не мог. Кроме что... смерти. И сейчас так. Различие лишь в том, что сейчас он сумел приспособиться, привыкнуть к терзающим болям.       Юра открывает глаза и поднимает голову кверху, на Луну.       Полнолуние. Она светит ярко, озаряя рассеянными холодными лучами всю территорию двора. Рядом почувствовалось зимнее дуновение ветра. Он вздыхает.       — Юрий? — спокойным ледяным голосом спрашивают над головой. Он молчит, не поднимает взгляда. Для чего? И так понятно кто. — Почему не спите? — Коля усаживается рядом с ним, старается заглянуть в глаза. Странная привычка: всегда пытается смотреть ровно в глаза собеседнику. Очень напрягает. Но на данный момент это волнует старшего в самую последнюю очередь.       — А сам-то? — хочет увести от себя тему.       — На мне это слабо отразится, я всё-таки неживой, — брюнет это знает. Знает, потому что не слышит стук сердца, когда Лёша в бурной радости может начать всех обнимать. Не видит, как поднимается в дыхании грудь. Не чувствует пульса, изредка хватая кого-то за запястье. Не любит он их трогать, почти все они мертвецки холодные, особенно Сибиряков. — Вас что-то беспокоит? — в ответ изнурённая усмешка.       — Нет, — врёт он, уже так устав от всего, что это неумелое враньё кажется правдой. Странно даже, ведь лгать не умеет. — Просто воздухом подышать вышел, — а это уже чистый сарказм, дабы подкрепить своё ненадёжное слово.       Наверное, глупо, что он всегда старается перед младшими показаться спокойным, сильным и вообще всемогущим, мол, ему помощь и не нужна. Вова, Катя — перед ними он строит из себя чёрт знает что. И страдает от этого. Зачем ему это надо? На что?.. он не знает...       И почему же он точно также не играет роль перед Колей?..       — Покажите руку, — неожиданно твёрдо приказывает парень, притом аккуратно протянув свою широкую ладонь, кончики пальцев которой покрыты ледяной коркой, как бы намекая положить свою в его.       — Что? — не слыша вопроса, хрипло переспрашивает Татищев. Жмурится, чуть хмурясь, после чего быстро смаргивает набежавшие вновь слёзы. Перед глазами плывёт, а голова кружится. Кажется, долго не протянет. Скоро отрубится.       — Покажите руку.       — Зачем? — он настороженно наконец взглядывает на молодого учёного.       — Вы знаете.       — ...Какую?       — Вы знаете, — какой идиотский разговор у них вышел.       Башкир нервно поджимает губы. Догадывается к чему тот ведёт. Он разжимает замок из рук и подаёт свою левую ладонь внутренней стороной, на которой, кажется, живого места не осталось. Сейчас она не замотана бинтом, как обычно, когда её может увидеть Катюша. И ночью он всегда подолгу разглядывает, во что превратилась его обычная ладонь.       — Вы продолжаете тушить сигареты о руку? — хмурится Николай, склонившись, дабы быть на одном с ним уровнем.       — Ну не о ногу же, — огрызается он, сам не зная из-за чего.       Это головная боль виновата, если б не она, он бы реагировал спокойнее, как и всегда.       — Ожоги не беспокоят? — неуверенно касается мелких круглых ран, окрашенных розоватым, что тут же начинают жечь холодом смертным. Он морщится неприятно.       — Нет...       — А, — аккуратно проводит пальцем по самому большому, поставленному ещё тогда, на острове, — этот?       Мужчина скалится, кажется, улыбаясь так. Смотрит обезумевшим взглядом, сжимая металлическую букву, что раскаляется в его руках докрасна.       Он склоняется над брюнетом, испуганно замершем, хрипит издевательски:       — Это моё маленькое напоминание о себе, — показывает пышущий жаром металл, опасно близко приближенный к его лицу. — Даже если ты победишь, убьёшь меня, — его связанную руку поворачивают ладонью вверх, раскрывают. Сердце Татищева заколотилось сильнее.       — Не смей! — крикнул он дрожащим голосом.       — Если вы сможете сбежать, — продолжает меж тем тот, взяв между пальцами букву, что она оказалась параллельна его обнажённой коже.       — Не трожь! — он пытается сжать руку, дёргается.       — Это, — раскалённое клеймо крепко прижимается к его ладони. Из тёмных глаз брызжут слёзы, а по комнате разлетается громкий крик, — будет с тобой всегда. Умру я, исчезну — ты всегда будешь меня помнить. Даже если захочешь забыть весь этот ужас, ты не сможешь, — оскал превращается в злорадную улыбку. Он склоняется к нему, шепчет на ухо. — Я всегда буду рядом.       Металл поднимают. На всей ладони красуется большая буква «М»       — Я бы очень хотел срезать кожу с руки, — шепчет он.       Клеймо. Пометил, как скотину. Тварь... И убить он его не может...       — Что-то ещё?       — Ты специально? — взглянул в ледяные глаза сидящего напротив.       — Я учёный, мне интересно.       — Нет, Коля, ты безумец, а не учёный. Тебе дай волю, ты тысячи людей погубишь ради эксперимента, — вырывают свою руку из хватки, опускает низко голову.       В голове затрещало. Он морщится, надавив на висок. Старается не издавать ни звука, как бы показывая себя сильным.       — Без этого никак. Вся сегодняшняя медицина построена на жертвах. Какими бы они ни были, все они помогли в развитии, и только благодаря ним, — хочет оправдаться? Нет, на него не похоже.       — Разве без смерти не обойтись? — брюнет смотрит измученно, почти что плачет. Держится только из-за своих предрассудков.       — Это даже звучит глупо, — тот неуверенно уголком губ пытается улыбнуться, как бы намекая, что ему смешно от этого.       Юра криво усмехается, отворачивается.       — Ненавижу смерти. Может, я глуп?       — Нет. Нисколько, — серьёзно хмурится парень, слишком уж взволнованно прикасаясь к его плечу.       — Чувствую себя полнейшим идиотом, — сбрасывает с себя ладонь он, вздыхая раздражённо. — Повёлся на уговоры дочери. Разрешил тем, кто хотел меня когда-то убить, жить в одном доме со мной. Оставляю ту, кто заставляет меня всё ещё жить в этом грёбанном мире, на убийц и психопатов. Я, по-сути, сам чокнутый. По крайней мере, был там.       Он дрожит от возбуждения, смотрит сумасшедшим взглядом на мёртвое тело. Слизывает кровь монстра, попавшую ему на лицо. Улыбается, задыхаясь от веселья.       Татищев крупно вздрагивает и тут же встряхивает головой, закрывая половину лица рукой.       — Возможно, вам стоит отпустить эти воспоминания. Мы все стараемся загладить вину, не вредить и пытаемся наладить отношения, — оправдывается. Теперь точно оправдывается. По голосу, слегка дрожащему, слышно.       — Смог бы ты сам простить убийц твоей семьи? — Юра переводит на Сибирякова взгляд полный ненависти. — Вы же буквально убили моего сына и жену, похитили дочь, ставили на ней свои бесчеловечные эксперименты. Скажи мне, как я должен вас простить?.. — и не дожидаясь ответа, он встаёт. — Луна сегодня красивая, — поднимает бесчувственный взгляд.       Проходит несколько секунд, он уходит быстрым, но всё тем же шатким шагом в дом.