Инквизиция

      Ночь смешалась с днём, день с ночью, дни перепутались, а часы слились в нескончаемую вязкую массу, в которой утрачивался всякий смысл и хотелось лишь, чтобы это все прекратилось. Как именно, неважно — топор палача, повешение, костёр… Его в любом случае не отпустят, слишком уж неопровержимы доказательства — найденные в доме пучки трав, старые лекарские книги, ныне запрещённые суеверной властью, и пергаменты, исписанные результатами его опытов. Для инквизиции он был неоспоримым еретиком, осквернившим само естество природы своей «чёрной алхимией», для людей — чудаком, над казнью которого они потешатся. Для себя же Энтони был неудачливым учёным, который решился бросить вызов не только болезни, но и власти.       — …признаёшь ли ты себя виновным в… — сколько уже раз ему задавали этот вопрос? Сколько раз он упрямо отрицал свою вину? Зачем он упорствовал, почему не соврал, что раскаивается? Энтони не помнил ответ ни на один из этих вопросов, память помутилась кровавой пеленой, чтобы не помнить всех ужасов, что такие же люди, как и он сотворили с его телом. Нет зверя более жестокого, чем человек, и Энтони, повиснув поломанной куклой на дыбе, едва мотнул головой — всё, на что у него осталось сил.       — Признаёшь ли ты себя виновным в совращении сей невинной души?       Новый вопрос немного отрезвил, заставил приподнять тяжёлую голову. Кто его спрашивал, Энтони не понял — святые отцы, палачи и писари слились у него в одно лицо, одну маску, что спрашивала, изувечивала его некогда сильное здоровое тело и записывала, скрипя пером, его отрицания. Она, кровавая и уродливая, всегда была рядом, даже когда его, еле живого, бросали в камеру, чтобы через некоторое время опять вести на допрос.       Глаза почти ничего не видели, кроме этой маски — маски смерти, как понял Энтони, и ему потребовалось какое-то время, чтобы увидеть действительно невинную душу, насильно приведённую в эту обитель крови и ужаса. Питер, его маленький Питер, которого он взял к себе и выходил от тяжкой болезни, которого любил как родного сына. Как посмела эта уродливая маска касаться его, удерживать его здесь?       — Пусти… Не тронь! — хрипя рванулся к мальчонке Энтони, но вывихнутые руки, конечно, не могли порвать верёвку дыбы.       — Дитя, ты знаешь этого человека?       Боль прокатилась по всему телу, и Энтони не услышал, ответил ли Питер маске или нет. Он только надеялся, что её гнилое нутро не покусится на Питера, и она не потащит его на пытки. О, он вытерпит столько же, сколько уже вытерпел и даже в десять раз больше, только бы кровавые руки не тронули его мальчика.       — …он погубил свою душу гордыней, желанием нарушить естественный ход мироздания! Но ты, дитя, ещё можешь спастись. Отрекись от этого человека, и обретёшь прощение!       Какое прощение требуется невинному ребёнку? Чем он мог согрешить, что его привели в пыточную, дабы вписать его покаяние в акт допроса? Неужели тем, что жил под одной крышей с человеком, который хотел лечить людей от болезней?       Энтони нашёл мутнеющим взглядом огромные от ужаса глаза Питера. Бедный ребёнок, за что жизнь так жестока с ним? Он силился сказать ему, чтобы малыш сделал всё, что ему скажут, чтобы отрёкся от него, проклял, если потребуется. Что угодно, только бы его оставили в покое и дали жить дальше.       Крупные слёзы вдруг набежали на глаза Питера и тут же пролились двумя бесшумными ручьями по щекам. Он стал похожим на скорбящего ангела из собора, так что даже маска заметила это.       Энтони засипел, пользуясь моментом, но понял, что мальчик не слышит его. Он плакал, глядя на вздёрнутого на дыбу Энтони, и прижимал маленькие ручки к хрупкой, как и весь он, груди.       Энтони прикрыл глаза, отдаваясь накатывающей на него спасительной темноте, но в последнюю секунду услышал надрывное:       — Он мой папа, я люблю его!

***

      Энтони восходил на костёр со спокойствием: его муки закончились, как и все душевные метания. Инквизиция признала его закоренелым еретиком и «отпустила» в руки светской власти, чтобы та вынесла ему смертный приговор. Его больше не беспокоили, оставив дожидаться казни, только раз к нему зашёл палач под видом какой-то надобности. На самом деле он пришёл к нему, чтобы известить о Питере.       Каким-то неведомым для Энтони чудом он смог забрать мальчика из рук инквизиторов и пристроить его в хорошую семью, а самого мужчину обещал избавить от медленной мучительной смерти:       — Дыши поглубже — я сделаю так, чтобы от огня шло побольше дыма, и ты задохнулся прежде, чем твоё тело начнёт гореть.       Это было милосердие в обмен на старое милосердие — очень давно Энтони вылечил мать палача и даже не задумался просить вознаграждение, которое теперь так неожиданно нашло его.       Поэтому он восходил на костёр с мирной душой и спокойной совестью. Кровавая маска оставила его, не смея мучить приговорённого к смерти. Но вместо неё перед Энтони стояли большие карие глаза сына, которые словно провожали его из этой жизни, обещая непременно найти в следующей.