Часть 6

      Настя исчезла, а ее образ еще некоторое время стоял у Тараса перед глазами. Коса, заплетенная на скорую руку, светлый сарафан с наброшенной на плечи серой шалью. Настя была хороша в любом наряде. Ей-богу, могла бы хоть в скатерть завернуться! Однако местные жители предпочитали одежду столь невзрачную, что даже у Тараса возникло желание Настю приодеть. Так он и уснул, мысленно снимая с неё и сжигая эти несчастные серые тряпки. Без них стало гораздо лучше! Только вот до выбора новой одежды дело, снова, так и не дошло.

***

      Настя спустилась с крыльца и прикрыла свечу рукой от ветра. Улыбка на её лице, да и в целом радость от встречи с Тарасом, довольно быстро сменились глубокой задумчивостью.       Ей не нравилось происходящее. Не нравилась эта деревня, не нравился огненный скелет, не нравилась шишка на голове у Тараса, а уж эта Маруся…       Она вышла на дорогу и успела пройти несколько шагов, когда кто-то вдруг набросился на нее сзади. Нападающий зажал ей рот, а его локоть крепко, хотя и не очень сильно сдавил ей шею, заставив подавиться собственным криком. От удара о землю свеча потухла, погружая улицу в темноту, нарушаемую лишь робким лунным светом. Над самым ухом раздался хриплый мужской голос:       — Что ж творишь, Русенька? Жить надое…       Хотя Настя и не имела возможности пояснить, что она никакая не Русенька, то есть, исходя из всех обстоятельств, не Маруся, нападающий и сам это понял. Хватка его тут же ослабла, он схватил за плечи, резко развернул Настю лицом к себе, прищурился, разглядывая её, а затем оттолкнул от себя и сплюнул на землю. Настя отшатнулась и схватилась руками за шею, закашлялась.       — Попутал. Не Маруся ты… Вы.       Очевидно, других извинений ожидать не стоило.       — А что, с Марусей так можно было бы? — Настя потёрла свободное теперь горло и, в свою очередь, рассмотрела нападавшего.       Невысокий, худощавый — так что теперь она не уверена была, что он душил её не в полную силу — молодой паренек, пожалуй, младше её самой. Светлые волосы всклокочены, а светлые глаза недоверчиво смотрят из-под кустистых бровей.       — А вы в наши с ней дела не лезьте. Сами разберемся, — буркнул он.       — Вижу я, как вы разбираетесь… — парировала Настя. Сердце у неё все еще колотилось. — Как вас зовут?       — Иван Федорович я. А Маруся… Маруся — моя невеста. А вы что, барышня, жаловаться пойдете? — он хищно улыбнулся.       — Нет.       Да и к кому? Разве что обратно, к Тарасу?       — Я так понимаю, моё имя вы узнать не хотите.       — А зачем? — Иван Федорович равнодушно пожал плечами. — Не из наших вы. И запоминать мне вас незачем, всё одно больше не свидимся.       — Откуда такая уверенность?       — Да оттудова! Из пассажирок вы, поезда проклятого. Завтра и поедете дальше в свою столицу, а про нас и не вспомните.       — Почему же он проклятый?       — Да нипочему. Колёсами сильно стучит, чертей в преисподней будит, — оскалился Иван Федорович. — Отец мой, что жениха вашего на себе с болота тащил, рассказал мне, что остановка-то была совсем не мягкая. Чуть не поубивались, говорил.       — Так это был ваш отец? — Настя уцепилась за эту новость. — Я могу с ним поговорить?       — Был и есть. Завтра, коль захочет, — недовольно пробурчал Иван. — Спину сорвал, пока тяжеловеса вашего до деревни пёр.       — Я бы хотела отблагодарить его за помощь, тем более, такую самоотверженную. Он вам больше ничего не рассказывал? Может быть, на болоте был еще кто-то, третий?       — Нет.       — Что нет?       — Нет, и всё. Ступайте, барышня, — Иван Федорович обернулся на дом знахаря, в дальнем окне которого, должно быть, в спальне Маруси, теперь горел свет, и пригладил волосы.       Настя открыла было рот, но осеклась. Осмотрела землю под ногами и подняла погасшую свечу.       — Спичек нет, — отрезал Иван Федорович, развернулся на каблуках и решительными шагами направился к дому.       Настя, в очередной раз погоревав об оставленной поясной сумке, в которой уж наверняка нашлись бы не только спички, пошла своей дорогой.       Когда перед поворотом она обернулась, все окна в доме знахаря уже были темными.

***

      Вот оно — то место, откуда ей тогда был виден блуждающий скелет. Настя замедлила ход, вновь подошла к краю дороги и всмотрелась в лес, на сей раз непроглядно темный. Напряженно прождала несколько минут, но, так ничего и не заметив, повернулась для того, чтобы продолжить свой путь и подпрыгнула на месте от неожиданности.       Маленький красный огонёк описал в воздухе дрожащую дугу. Послышался короткий нервный смешок, и Александр Николаевич Михайловский вышел из тени дома под лунный свет.       — Не спится?       Настя нахмурилась. Не самое вежливое обращение к барышне, но проблема была не в этом. На Александре Николаевиче будто не было лица: бледная кожа, подсвеченная огоньком сигары, да трясущиеся руки, с трудом эту сигару удерживающие. Михайловский был смертельно пьян.       — Как и вам, — Настя плотнее закуталась в шаль и подошла ближе.       Александр Николаевич говорил тихим, уставшим голосом, так что его было едва слышно. Настя огляделась по сторонам и ничего не заметила, но на всякий случай подстроилась под него и понизила голос почти до шепота:       — Что-то случилось?       — Вы и сами знаете, — Александр Николаевич махнул рукой в сторону леса. — Я видел вас из окна. Еще подумал, куда это вы спешите… Но господин староста мне объяснил. Вы тоже видели карающий дух, не так ли?       — Что-то я видела. Но делать какие-либо утверждения я бы поостереглась. А вы?       — Я… я видел достаточно. И рад, что до сих пор жив и здоров, — он положил руку на грудь. — Кстати, как ваш жених?       — Хорошо.       — Вам не дают оставаться вместе? — он хохотнул. — Какое тщательное бдение за непорочностью, не правда ли? Было бы весело, если бы не было так грустно. Ну что ж, завтра утром лошадей и телеги пригонят обратно, и мы, наконец, покинем это проклятое место, и снова сможем быть просто людьми, не опасаясь огненной кары.       — Разве вам есть, чего опасаться?       — А вам — нет? — он вскинул брови и окинул Настю взглядом с головы до ног. Заметил в её руках погасшую свечу и принялся рыться в карманах в поисках спичек. — Бегите отсюда, барышня, если вам дорога жизнь, и жениха своего забирайте.       Свеча загорелась, осветила их лица теплым светом.       — Дорога. Но я пока не вижу причин для паники. Местных жителей этот огненный страж порядка не особо беспокоит…       — Вот именно! Порядка! А вы уверены, что вписываетесь в этот порядок?       — Убеждена, что пока что не совершила здесь ничего предосудительного.       Александр Николаевич горько усмехнулся.       — Значит, вы такая же, как они.       — Простите?       — Они тоже считают, что неприкасаемы. Они ведь сумасшедшие, вы разве не заметили? — еще один нервный смешок.       — Что, все? — уточнила Настя. — Вся деревня?       — Ну, может, и не все, — он снова затянулся и выпустил в сторону дым. — Но вы присмотритесь к ним, барышня. Живут в своих серых домах, носят серые одежды… А уж как посмотрят своими серыми глазками… У вас разве кровь в жилах не стынет?       — Нет, — соврала Настя.       Соврала и задумалась.       Пожалуй, и стыла. Вот только у Насти не было этому никакого рационального объяснения. Что-то на уровне интуиции, отголосков инстинктов, вроде того, как чувствуешь спиной чей-то взгляд.       — Я не верю в проклятия, — продолжила она. — Как и в духов, и в коллективные помешательства.       — Я тоже, — Александр Николаевич икнул и поднял вверх указательный палец. — Но жизненный опыт научил меня улавливать намёки. Тем более намёки, которые бьют прямо в лоб.       Или в затылок.       — И на что же, по-вашему, нам всем намекают?       — На то, что здесь опасно, — куда-то в пустоту ответил Михайловский, бросил сигару под ноги и затушил ботинком. — Знаете, а мой отец ведь чуть не уволил инженера, который настаивал на том, что в этих краях нельзя прокладывать никакие маршруты. И вот теперь этот чертов поезд, и именно в этом месте… Бедолаге стоило бы премию выписать. Ох, как сейчас помню, сам тощий, а кричал так, что уши закладывало. Еще и чертежами по столу стучал, ох… — Александр Николаевич обхватил руками голову.       — Вы думаете, это как-то связано? — нахмурилась Настя. — Только не говорите, что ваши поезда чертей подземных будят.       — Чертей… подземных… — Александр Николаевич захохотал. — Будят! Боже, как символично! — вдруг смех его оборвался.       Настя нахмурилась и испуганно посмотрела на него. Возможно, этот пьяный человек представлял сейчас намного большую опасность, чем любой местный житель.       — Знаете, барышня, некоторым тайнам лучше оставаться тайнами, — заплетающимся языком принялся философствовать Михайловский. — Просто потому, что разгадка не принесет ничего, кроме беды, — он сделал шаг к Насте, схватил ее за плечи и закончил уже шепотом, дыша перегаром ей прямо в лицо: — Не гуляйте по лесу, барышня, не ищите кары на свою голову. Предки охраняют жителей, жители охраняют предков… Я и не думал, что всё это правда! Но мы-то с вами всего лишь простые люди, понимаете? — он резко обернулся в сторону дома и едва не потерял равновесие. Уставился невидящим взглядом в темное окно.       Настя выглянула из-за его плеча. Окно было абсолютно темным, ставни плотно закрытыми.       — Время позднее, — Настя осторожно отцепила от себя его руки и сделала полшага назад. — Идите спать…       — Спать? Спать? Ха. — он запрокинул голову, давясь булькающим смехом, но всё же поплелся к крыльцу. В дверях он обернулся и погрозил Насте пальцем. — Я бы не советовал никому сегодня спать! Чертей-то уже, ха, разбудили!       Дверь за ним захлопнулась. Он даже и не подумал придержать её, словно совсем не боялся разбудить того, кто находился в доме.       Настя попятилась, не сводя глаз с двери, а затем развернулась и побежала к себе, закрывая свечу от ветра и неожиданно для себя надеясь на то, что больше уже никого сегодня не встретит.       Когда она на цыпочках прокралась в девичью спальню, все ее обитательницы уже крепко спали. И снова Настю передёрнуло — худенькие тела под тонкими одеялами навевали мысли о госпитале, о какой-нибудь палате неизлечимо больных.       Проходя мимо кровати младшей девочки, Настя обо что-то запнулась. Наклонилась и подняла с пола куколку, хотела положить на кровать, но невольно залюбовалась. У неё в детстве тоже были куклы, но не такие — у этой внутри было что-то вроде каркаса, позволяющего менять положение рук, ног и головы. Да и наряд у неё, в отличие от её маленькой хозяйки, был яркий, с красными и зелеными узорами.       Если бы у них с Тарасом родилась дочка, ей непременно понравилась бы такая кукла.       А еще её можно было бы использовать как манекен, например, для фиксации положения тела жертвы в пространстве.       Расправив куколке юбку, Настя положила её девочке на подушку и тихонько прокралась к своей кровати. Раздевшись ко сну, забралась под одеяло и натянула его до подбородка, но тщетно.       Холод покалывал не столько снаружи, сколько изнутри.       Предки охраняют жителей, а жители охраняют предков.       Ей приснился хохочущий череп, охваченный пламенем. Поезд, проезжающий через его глазницы, как через тоннель. А в окне поезда — маленькая девочка с большими серыми глазами, прижимающая к груди свою куколку.