𝙄 𝙒𝙤𝙣'𝙩

POV Педри Гонсалес Я знал, что это может случиться именно в этот день. Мы с Аной следили за каждой неделей, за каждым движением, вздохом, ощущением. Она уже почти не спала — просыпалась среди ночи, вечно ворочалась и тяжело дышала. Иногда просто лежала рядом, положив мою ладонь себе на живот. Я чувствовал, как под кожей шевелится наша принцесса, и сердце сжималось от чего-то необъяснимого: восторга, страха, любви. Да всего сразу. Когда мы поняли, что финал Лиги чемпионов и роды могут совпасть, я сразу принял решение за нас двоих. — Ты едешь со мной в Мадрид, — сказал я ей тихо, мягко обнимая за плечи. — Просто… чтобы быть рядом. Чтобы я мог добежать, если что. Она сначала мило протестовала. — Ты должен сосредоточиться. Это важно. Ты не можешь думать обо мне во время этого матча. Но я смотрел на неё — уставшую, растрепанную, но всё такую же родную и не мог иначе. — Ты важнее, — просто ответил я, оставляя краткий поцелуй на его щеке. — Вы важнее. Самые важные, а всё остальное — потом. Мы сняли отдельную квартиру недалеко от стадиона, с готовой сумкой у входной двери — документы, халат, подгузники, пеленки, зарядки, вода с мятой, чего там только не было. Я выучил маршрут до ближайшего роддома так, будто это была схема нашей финальной атаки. Два вечера подряд, возвращаясь с тренировки, я смотрел на неё и напряженно спрашивал: — Всё спокойно? — Пока да, — она мягко улыбалась, гладя уже сильно округлившийся живот. — Но я чувствую, что уже совсем скоро. Я тоже чувствовал и боялся до безумия, признаться честно, но оставался сильным ради неё. Накануне финала я вообще не мог уснуть. Катался по постели, выходил на балкон, возвращался обратно, судорожно слушая, как она дышит. Ловил каждое её движение. Боялся, что пропущу. Боялся, что будет больно, а меня рядом не будет. Боялся, что случайно оставлю её совсем одну в самый важный момент. Утро было чересчур обычным. Она искренне поцеловала меня в щёку, когда я уходил на стадион и обняла, ненадолго прислушиваясь к биению моего сердца. — Иди, cariño, и победи, — сказала она и я, не в силах противиться, мягко кивнул. Только чуть сильнее, чем обычно сжав её ладонь и задержавшись на секунду дольше у двери, почему-то желая запомнить каждую деталь в её нынешнем образе. Я шёл в раздевалку, будто в вакууме. Всё вокруг — гул трибун, рёв болельщиков, даже голос Флика — были приглушены, как будто через воду. Я на автомате переоделся, размялся, выслушал последние установки, но внутри всё звенело. Она сказала мне: «Иди и победи», но как, если половина меня осталась там — в той квартире, с мягким светом, запахом шоколада и её мелодичным голосом? Мы вышли на поле под сумасшедшие овации. Финал Лиги чемпионов — самое большое испытание в моей карьере. В голове всплывали лица родителей, детские тренировки на Тенерифе, мечты, которых я касался теперь, стоя на газоне перед полными трибунами, но даже тогда — когда ты на грани футбольного бессмертия — я ловил себя на мысли: где она? всё ли в порядке? Матч начался слишком напряжённо. Соперник не давал ни секунды на раздумье, игра шла жёстко. Я пытался влиться в ритм — делал передачи, искал пространство, но каждая секунда чувствовалась, как вечность. Каждый звук телефона на скамейке, каждое движение ассистента тренера казались мне предвестниками новостей. На 27-й минуте я наконец смог отпустить все свои задние мысли и именно тогда, почувствовал чей-то немигающий взгляд со стороны. Повернул голову — Флик подзывал меня к себе. Поднятая табличка с моим номером уже была в руках четвёртого судьи. Я раздражённо подбежал, совсем сбитый с толку: — Что такое? Я в порядке! Я могу играть! Выходит же неплохо! Мой голос был к чертям сорван, в нём слышалась даже несвойственная мне, злость. Почему именно сейчас? Что за бред, это ведь даже не конец первого тайма?! Флик лишь посмотрел на меня чуть мягче, чем обычно и сказал: — Сейчас ты больше нужен вне поля, чем на нём, Педри. Он вздохнул, коротко, по-отечески и похлопал меня по плечу, пока на поле выбежал сияющий Гави, подмигнувший мне на пол пути. — Пора стать папой, чемпион. Барса справится, а вот юная Гонсалес ждать не будет! Наверное, секунд двадцать я тупо стоял с открытым ртом и непонимающе смотрел на главного тренера, а потом… потом всё будто рухнуло внутри и одновременно встало на свои места. Ана рожает, прямо сейчас. Наша принцесса идёт в этот мир, и я не рядом. Я не помнил, как добежал до раздевалки. Не помню, как сорвал с себя игровую футболку, накинул худи и схватил ключи от машины. Я просто летел по улицам Мадрида, как будто от этого зависела жизнь — и, чёрт возьми, так оно и было. Плевать на ограничения скорости, возможные штрафы, шлагбаумы, охрану и фанатов, даже здесь. Я просто бежал, чтобы успеть к ней, а точнее, к ним — девушке, всей моей жизни и к нашему маленькому продолжению. Когда дверь с грохотом распахнулась, и я бурей ворвался в родильную палату — с глубоким дыханием, сбившимся от бега, с растрёпанными волосами, в худи с эмблемой «Барсы», игровых шортах и гетрах, которые так и не успел снять — я увидел её. Бледную, вспотевшую, со слипшимися от слёз ресницами, но такую… красивую, настоящую, сильную. И когда наши глаза наконец-то встретились, она заплакала. — Ты… ты правда пришёл. У меня перехватило горло. В груди что-то щёлкнуло, и я, кажется, впервые за день вдохнул по-настоящему. — Конечно пришёл, — я почти выдохнул, как можно быстрее, подлетая к ней. — Я чуть не сломал шлагбаум. Кричал охране, что стану отцом. Один мужик даже аплодировал. Серьёзно. Я говорил сбивчиво и пытался по-дурацки пошутить, но внутри всё дрожало. — Как ты? Больно? Она глянула на меня так, будто я только что спросил: «А зимой холодно?» — Я рожаю, Педри. Как думаешь?! — Окей! Логично. Всё-всё, прости! Прости, но я тут. Я тут. Мы сделаем это вместе. Я с тобой. Я схватил её за руку — крепко, как будто это могло удержать её от всей боли, от страха, от этого урагана эмоций, в который нас с головой затянуло. Если бы я только мог забрать на себя, хотя бы половину её мучений, я бы сразу же на это пошёл. — Дышим. Раз, два, три. Так, как мы тренировались, помнишь? — Ты сумасшедший… — измученно прошептала она, но её пальцы лишь крепче сжали мою ладонь. — Я — влюблённый, mi vida и немного офигевший, но готов. Прозвучит, наверное, забавно, но я совсем не знал, что говорить в этот момент, поэтому я просто держал её. Целовал в лоб. Шептал глупости. Смахивал надоедливые прядки с лица и ловил каждый её вдох. Считал схватки вместе с медсестрой. Терял голову и снова находил её в её взгляде. — Ты можешь. Я верю. Ты самая сильная. Самая родная. Мы почти там, почти с ней. Она на эти тёплые слова лишь стиснула мою ладонь, и я почувствовал, как всё её тело напряглось. Схватка. Очередная, чересчур сильная и болезненная. Господи, дай сил… Я почти физически ощущал, как с каждой минутой мы ближе — к ней. К нашей девочке — принцессе. К моменту, который я не мог представить даже в самых дерзких мечтах. Ана кричала, потом резко замолкала, плача от почти невыносимой боли. Потом снова — тяжело, глубоко, так, будто вытягивала из себя всю вселенную, а я держал. Не отпускал. Шептал, что она справится, что я рядом, что уже скоро, потому что это было меньшее, что я мог для неё сделать. И вдруг — в этот самый момент, когда я сам едва не упал на колени от накрывших чувств, когда всё вокруг будто распалось на миллионы звуков и света — она закричала. Маленький, пронзительный, хрипловатый голос, разрезавший жаркий воздух, как первый аккорд новой жизни. Медсестра подняла крошечный свёрток, осторожно, почти торжественно, и положила его на грудь Аны, пока та беззвучно плакала и я, наверное, тоже, потому что перед глазами всё плыло, а щёки щипало от солёных слёз. Я, как в замедленной съёмке, подался вперёд и в этот момент, весь окружающий мир сузился до одного лишь крошечного личика, малюсеньких ручек, сморщенного лобика, как у злого старичка. Она открыла рот, и снова издала крик — такой уверенный, будто ей уже было что сказать этому миру и тогда… тогда я не смог сдержаться: — Каталина… — вырвалось у меня будто автоматически. Шёпотом. Почти неслышно, но слишком точно. Ана слабо повернула ко мне голову. Её бледные губы дрожали, а мои любимые серо-голубые глаза сияли — от боли, усталости, и чего-то большого. Она посмотрела на нашу малышку, а потом снова на меня. — Каталина? — мягко прошептала она. Я только потеряно кивнул, прижав пальцы к её руке. — Да, не знаю почему. Просто… она Каталина. Это ведь она, правда? Ана растрогано закрыла глаза и кивнула, прижав дочку ещё ближе. — Каталина Гонсалес Сампайо… — повторила она и коротко, но искренне засмеялась. — И правда, будто настоящая принцесса из сказки. Я восхищённо улыбнулся, пока мы оба просто молча смотрели на неё, будто впервые касаясь самого настоящего чуда. Я не помню, как сел на кушетку рядом с Аной и обнял их. Не помню, как целовал её в лоб, щёки, скулы и веки, тихо шепча, как сильно люблю и насколько благодарен ей за все то, что у нас есть. В тот момент, я запомнил отчётливо лишь одно, как моей заросшей щетиной щеки впервые коснулось робкое, такое маленькое и тёплое дыхание нашей дочки. Тишина вокруг не была гробовой, как в родильных залах в кино, а наоборот, какой-то золотой. Светлой и живой. Вот он — мой финал. Не футбольный, не в Лиге Чемпионов, а куда важнее. Настоящий. Потому что больше ничего не нужно. Ни медалей. Ни финалов. Ни славы. Только вот этот момент на повторе, где я не просто Педри с номером восемь на спине. А папа. Её папа.