Токи

К счастью, это не первые похороны в его жизни.  Ему приходилось хоронить собственного отца, такое точно не забывается; мрачные похороны Роя Корниклсона еще тоже свежи в памяти; он даже успел во всех красках попредставлять своё собственное отпевание, находясь в плену у Магнуса и Мстителей – ну такой уж он человек, излишне сентиментальный: ему виделось затянутое серым небо, черные глыбы соседних могильных плит, застывшие в глубоких морщинах слёзы матери и тяжелое молчание четверых несущих гроб товарищей..  На похоронах Набблера ничего подобного нет и в помине. Погода хорошая, небо ясное, а солнце пускай не греет, но как минимум освещает аккуратный закрытый гроб неброского серого цвета – учитывая, что от Дика мало что осталось после взрыва бомбы, смысла в открытом просто нет. Тут и там вполголоса шепчутся пришедшие проститься – кто-то трещит про работу, кто-то сожалеет, что Набблер «ушёл на пике своей карьеры», кто-то даже, кажется, умудряется невесело шутить, что индустрия оглохла, лишившись своих «волшебных ушей» – так или иначе, обстановка и близко не такая тяжкая, как он ожидал.  Для всех, но только не для него самого.  Токи с самого утра лихорадочно трясёт, и он отчаянно не понимает, почему. Набблера, конечно, жалко – жалко как приятного парня из рабочей команды, который никогда не прессовал без повода и с которым было чертовски весело выпивать. Дружить они с Диком не дружили, что тоже не удивляло – не было точек соприкосновения: Токи не впускал в свой сокровеннный маленький мирок каждого второго «приятного парня», да и Набблер, откровенно говоря, был тем человеком, который «заводил связи, а не друзей». Он был как бы со всеми и в то же время сам по себе – яркое кислотное пятно на выеденной до основания лицевой поверхности шоу-бизнеса.  В общем, сказать, что Токи горюет по ушедшему близкому товарищу, было нельзя.  Дело крылось совсем в другом. Он затравленно ёжится каждую секунду, когда его взгляд пробирается через толпу лениво скрывающих равнодушие экс-коллег Набблера, через кучку пошловатых букетиков с искусственными черными розами, через пластиковые столики с остывшим кофе для гостей – прямо к фотографии с шелковой черной лентой у самой крышки гроба.  Был человек – и нет человека.  Токи жмурится, как котёнок, и встряхивает длинными, не первой свежести волосами, пытаясь отогнать от себя острое, до боли осязаемое ощущение – у него это не выходит – сдается и отводит глаза от глянцевой фоторамки.    Больше не будет странного натужного смеха и механических глаз. Не будет еженедельных попоек в перерывах между записью песен.  Он больше не приедет на презентацию нового альбома и не пожмет им всем руки в своей смешной, как у заводного солдатика, манере. Он больше никого из них не назовёт деткой.  Был Набблер – и сгинул в никуда.  Это само по себе безумие, но безумнее всего – что теперь им нужно делать вид, будто всё по-прежнему.  Токи зябко передергивает плечами и переводит взгляд уставших глаз на стоящих к нему вплотную коллег в черных костюмах. Молчаливой громадой высится Нейтан, ему что-то тихо, заплетающимся языком бормочет такой же уставший Пиклз, стоически щурится от холодного солнца бледный, как смерть, Сквизгаар. Чуть поодаль Чарльз разговаривает с кем-то из бесцветной массы гостей, и Токи ловит себя на мысли, что слишком хорошо знает его роботические эмоции – ведь сейчас он отчетливо видит, что их менеджер невозмутим по-грустному.  Мёрдерфейса на похоронах нет, но они с парнями это не обсуждают.  Вслед за очередью пришедших проститься они медленно приближаются к гробу.  Токи сиротливо хватается за локоть Сквизгаара – чувствует, как тонкое предплечье напрягается, Сквизгаар явно подавляет желание сбросить с себя его руку, сдерживается и остается стоять неподвижно, позволяя Токи держаться за себя, как за соломинку. И Токи сейчас как никогда ему благодарен.  Ему физически нужно на что-то опереться – что-то знакомое, как пять пальцев, что-то, что даст ему удержаться на ногах, пока её величество Смерть выбивает привычную почву из под ног.  Её величество Смерть.  Токи издает тихонький истеричный смешок себе под нос – ему пришла в голову мысль, что он-то может звать костлявую старуху менее формально.  Для подобных формальностей они слишком часто встречаются.  Он сталкивается с недоуменно приподнятой белесой бровью Сквизгаара, и ему внезапно почему-то становится почти до слёз страшно.  Отчаянный, необъяснимый приступ паники.  — Сквизгаар, — нервно, почти плаксиво шепчет он, сжимая дорогую черную ткань чужого рукава, — мы ещё долго здесь торчит?  Лид-гитарист в ответ только по-змеиному шикает, призывая его замолкнуть. Токи досадливо трясет головой. На помощь, по старой традиции, приходит Пиклз.  — Сейчас у гроба потусим чуток и свалим, Токи, — миролюбиво отвечает ударник и успокаивающе кивает ему, но легче от этого Токи не становится.  — Зачем вообще нужный был сюда приходить? — всё-таки недовольно бурчит Сквизгаар, морща идеально-прямой нос, — Набблер есть мертв, ему посрать на весь этот бессмысленный ритуальный цирк, а мы тут тратит время..  — Это уважение, — чеканя слова, вклинивается Нейтан, ветер развевает его длинные патлы, как роковое черное знамя, — он работал с нами долгое время, значит, надо его уважить... ну типа.. попрощаться с ним. В последний раз.  Ужас проходится внутри Токи еще одной волной. Они правда сейчас подойдут к пустому гробу и начнут с ним прощаться?  — Пикл, а мы будет искать новый звукач теперь? — вырывается у него, и он смотрит на ударника со странной смесью надежды и отчаянного нежелания слышать ответ.  В самом деле, что он хочет услышать?  Пиклз озадаченно переводит взгляд с Токи на Нейтана и обратно, потирает пальцами переносицу.  — Не знаю, чувак, наверное.. мы пока не говорили об этом с Чарльзом. — Он смотрит пристальнее, щурит зеленые глаза. — Токи, а ты сам как вообще, в норме?  — Он явный не есть в норма, Пикл, — Сквизгаар чуть наклоняется к Токи и пробегается ленивым взглядом по его несчастному помятому лицу, — он быть бледный, как будто он сейчас наблевать прямо на свои штаны. Мы лучше отправляет его домой, чтобы он не путается под ноги.  — Я не путается под ноги..! — Токи собирается возмутиться, но чувство тяжести в груди внезапно сбивает его дыхание и сводит внутренности. Он замолкает на полуслове и бросает потерянный взгляд обратно в толпу.  Незримая сила, словно красная нить, снова ведет его прямо к глянцу черной рамки.. Пиклз перехватывает его локоть и бросает на Токи тревожный взгляд. Сквизгаару тоже явно становится не по себе, и он прекращает стычку.  — Нового звукача искать придется, — внезапно отзывается Нейтан, буравя Токи боковым взглядом, — этим будет заниматься.. ну знаешь, Чарльз, он будет разбираться с лейблом.. но мы, конечно, тоже будем участвовать. Выберем того, который, ну.. понравится нам больше остальных.  Сердцебиение гулко дает по барабанным перепонкам, и Токи сглатывает, через силу улыбаясь Нейтану.  Значит, технически, найти нового звукоинженера несложно. Лейбл просто поговорит с Чарльзом и выдаст им нового.. взамен старого, который погиб.  И всё начнется заново.  Как будто этот новый звукач был с ними всегда. Будто ничего не изменилось.  Сделать вид, будто всё по-прежнему.  Токи мученически вскидывает голову и смотрит в слепяще-белое полуденное небо. Очередь к гробу делает еще один шаг вперед, и он стихийно движется вместе с ней.  Почему им всем так легко делать вид, будто всё по-прежнему? Так легко смиряться с неизбежным? Приспосабливаться к новому порядку вещей?  Ему самому никогда это не удавалось – несмотря на то, что у него с этой так называемой неизбежностью были особые отношения.  Когда умерла крошка Джульетта, Токи месяцами снились бесконечные, яркие, странные сны, в которых девочка жива и здорова, и он самолично показывает ей всё то, что она не успела увидеть при жизни.  Когда не стало старика Димнелда, Токи мог часами не выходить из комнаты и в перерывах между актами безучастного разглядывания одной точки в стене рисовал длинные разноцветные комиксы о том, как старый учитель продолжает заменять ему отца и своими душевными уроками поднимать его уровень игры на гитаре до бесконечных высот.   Даже когда не стало его любимого котёнка, успевшего прожить в Мордхаусе от силы неделю, Токи еще долгое время нежно ворковал с каждой уличной кошкой, усиленно представляя в случайных мордочках своего покойного пушистого друга.  Как бы часто смерть ни стучалась в его двери, он никак не мог начать воспринимать её как часть мирского баланса. Подобная мысль выбивала почву из-под его ног даже когда дело касалось совсем мимолётных гостей в его сказочной маленькой жизни – таких, как Джульетта или котёнок..  Но Набблер?  Токи не хватит никаких сил воображения, чтобы каждое утро называть нового звукоинженера его именем и представлять на месте незнакомого лица горящие зеленым окуляры.  У него не хватит сил перекроить целый кусок привычной реальности.  Внезапно ряд впереди стоящих людей двигаются в сторону, и Токи вместе с товарищами оказываются прямо рядом с гробом. Всё происходит за секунду, он не успевает среагировать, и его глаза вплотную натыкаются на фото.   Это старое фото. Токи, возможно, краем глаза однажды видел его на каком-то из официальных документов на столе Чарльза.  Дик улыбается.  Щербатая, дурацкая улыбка. Мёрдерфейс пару раз говорил, что такие улыбки бывают только у геев.  Выпуклые стекла окуляров и отсвечивающие зеленые огоньки. Шейный платок цвета сирени.  Токи помимо своей воли вглядывается в каждую черточку и слышит, натурально слышит в своих ушах скрипучее, до безумия знакомое «Токи, детка, за работу!».  — Набблер, это.. короче.. привет, — неловко бубнит над его ухом Нейтан. В полной тишине слышно, как мнутся подошвы его ботинок.  Токи чувствует, как у него звенит в ушах, а тело делается легким, как вата.  Сквизгаар прав. Отправьте его домой.  — Токи? Чувак, что с тобой?..— Пиклза слышно тоже как будто сквозь вату, и Токи не спешит отвечать, блаженно отдаваясь этому странному, неземному чувство полной потерянности в пространстве.  Он позволяет встревоженному лепету друзей обтекать себя, как воздушному потоку, он позволяет сильным рукам Нейтана оттащить себя, как пушинку, прочь от гроба куда-то поближе к людям (и, скорее всего, к Чарльзу). Он глупо улыбается, будто накуренный, и позволяет этому ощущению заполнить всё его существо.  Тотальная нереальность.  Будто смерть не реальна и не может кромсать жизнь так, как ей того хочется.  Его, как тряпичную куклу, мотают из стороны в сторону и в конце концов сажают в служебную машину, приказывая клокатиру-водителю отвезти расклеившегося ритм-гитариста домой. Последнее, что слышит Токи – звенящим эхом отпечатывающиеся где-то на периферии обрывки фраз.  В ушах от быстрого движения завывает ветер, но Токи всё равно их слышит.  — Глупый Токис. Ну зачем идти на дэтот похороны, если не умеет держать себя в руках?  — Уважение, Сквизгаар, помнишь? Мы все тут из уважения к Набблеру.  Пауза, шуршание одежды, шарканье ботинок.  — Йа, помнить. Уважение.. С другой стороны, я уважает Токи за то, что он хотя бы приходит сегодня.  — Чувак, это что за намёк сейчас был?  — Где быть дэтот дилдо Мёрдерфейс? Думает, он лучше других, раз позволяет себе не проявлять уважение?  — Сквизгаар, прекращай. Ты знаешь, почему он, ну.. не пришёл.  Дверь машины хлопком обрывает их разговор и уносит Токи в долгую смазанную поездку до Мордхауса, всё время которой в его голове, словно птичка в клетке, бьется одна-единственная мысль.   Мёрдерфейс? Где Мёрдерфейс? С этой мыслью он доезжает до дома, с этой мыслью выходит из машины, уверяет  слугу-водителя, что с ним всё в порядке, и отпускает, чтобы тот уехал обратно на похороны. С этой мыслью он входит в совершенно пустой Мордхаус и, вдохнув полной грудью, с удовольствием ощущает, как тревога плавно сходит на нет.  Прямо сейчас Токи хочет найти Мёрдерфейса.  Спросить, почему он не пришёл на похороны и что вообще с ним такое.. Нет!  Нет. Токи не хочет обсуждать с ним похороны, и смерть, и Набблера, и всю прочую подобную хренотень.  Он хочет поговорить с Мёрдерфейсом о «Планете Ссаке», или о возрождении лейбла «Мёрдертуз», или о том, какие классные сиськи у мамы Сквизгаара, или вообще позвонить кому-нибудь из знакомых и вместе устроить телефонный пранк.  Да!  Токи чувствует, как широкая улыбка невольно расползается по его уставшему лицу.  В такие минуты он понимает, как же, черт возьми, классно тусоваться с Мёрдерфейсом. Мёрдерфейс всегда говорит какие-то безумные вещи и смешит его, посылает всех нахрен и ведет себя так, будто ему насрать на всё. С Мёрдерфейсом всегда весело, и легко, и можно вообще ни о чём не париться.  С Мёрдерфейсом можно сделать вид, будто всё, вообще всё может быть так, как тебе того хочется.  Мысли воодушевляют Токи так, что он влетает в общую гостиную, уже готовый налету сорвать с себя траурный смокинг, с разбегу нырнуть в джакузи и плюхнуться в горячую воду, окатывая брызгами визжащего от неожиданности Уильяма.  Но в гостиной пусто, а вода из джакузи слита. Телевизор выключен, из признаков жизни – только валяющаяся на диване пачка чипсов в окружении мелких крошек, забытая Нейтаном еще со вчерашнего вечера.  Мёрдерфейса здесь явно нет, но Токи не спешит терять энтузиазм и скачет по ступенькам на второй этаж.  В комнату басиста он запрыгивает с преувеличенно громким воплем «СЮРПРИЗУИЛЬЯМС!», открывая дверь с ноги и приземляясь почти у самой кровати. Спальня, однако, встречает его точно такими же молчанием и пустотой.  Токи собирается было расстроиться от мысли, что Мёрдерфейс, судя по всему, не стал наслаждаться домашним одиночеством и уехал в город по делам – пока не замечает дэтфон на железной прикроватной тумбе.  Мёрдерфейс не выйдет из дома без дэтфона.  Никто из «Дэтклок» не выйдет из дома без дэтфона, если уж начистоту, но Уильям – безо всяких сомнений. Иначе как он будет связываться с остальными каждые полчаса и вещать о своих внезапных наполеоновских планах? По спине Токи проходит мелкий холодок, и он спешит на кухню, чтобы убедиться, что Мёрдерфейс просто заедает стресс сэндвичами, но этой надежде не суждено сбыться – кухня пуста.  Как и парадный холл.  Как и студия.  Как и двор.  С каждым проверенным местом паника в грудной клетке Токи нарастает, а дыхание становится таким же тяжелым, каким было полчаса назад, на злосчастных похоронах. Он не может совладать с этим чувством, как и не может придать ему форму. Слегка пошатываясь, он бредет наверх в одну из смотровых башен, в надежде, что Мёрдерфейс на крайний случай зависает там, высматривая в бинокль загорающих на близлежащей вилле дамочек в бикини.    На пороге башни он чувствует, как его собственное сердце заходится в странном быстром ритме и останавливается, чтобы отдышаться.  Да что за странный чертов день сегодня?  Странный хрип из глубины башни и звук удара дерева о каменный пол заставляют его резко вздрогнуть.  Утренняя дрожь охватывает его тело по новой.  Он не хочет знать, что там. Только не сегодня.    Но следующие за первым хрипом второй и даже третий, ужасные, хлюпающие, задыхающиеся хрипы не оставляют ему ничего другого, как рвануть внутрь башни и на долю секунды замереть от воистину первобытного ужаса.  Мёрдерфейс. Грязная коричневая верёвка. Валяющаяся на полу железная табуретка.  Синеющая в тугой петле толстая шея. Крупное, дрыгающееся в воздухе тело.  Закатившееся глаза. Отчаянно хрипящий, ловящий глотки воздуха рот.   Токи открывает рот, но чувствует, как звуки отказываются вылетать из его горла. В ушах же стоит чей-то чужой, высокий, рваный, кричащий, надрывный, рыдающий, вопящий что есть мочи вой: — УИЛЬЯМС! УИЛЬЯМС! УИЛЬЯМС!!!   Токи ничего перед собой не видит, он несется вперед, разрывая реальность руками на куски. Плач, крик, хрипы, потоки заливающих глаза слёз, режущая кожу грубая веревка в руках, рывки, хватания, напряжение, оттягивания веревки, яростное бессилие, острый край дэтфона, беспомощно вгрызающийся в плотную петлю, грохот упавшего на пол тела, плевки, опять хрипы, опять крики, опять вой, его, Мёрдерфейса, их обоих – бесконечный, безумный калейдоскоп ужаса.  И страх. Парализующий, воплощающий собой беспомощность страх смерти.  Она снова нашла его.  Она снова напомнила, что ему не сбежать.  Она снова показала ему, что она чертовски реальна.