Один шрам, два царапина, три рубец

После каждого боя — Аякс в зеркало смотрел; рассматривал каждую едва ли заметную веснушку; каждый нанесенный в битве шрам, что оставался на теле его трофеем; каждую царапинку лазурным хватом цепких глаз подмечал. Для воина оно ценно было; и Чайльд этому вел свой откровенный счёт до самых точных единиц. 　　　Обычно Аякс себе голову забивать не привык; 　　　обычно у Аякса арифметика простая — 　　　один бой, два бой, три бой...! 　　　И чем больше — тем лучше; 　　　тем совершеннее лезвие меча в бою. 　— Один шрам, два царапина, три рубец... Поникший несколько взгляд устало смотрел в зеркало напротив. Бронзовая рыжина волос застилала чуть сморщенный лоб; легкий отблеск его глаз что-то странное улавливал; что-то животрепещущее юноша сам в себе видел. Да лишь продолжал пристальнее смотреть, разглядывать, мучительно вглядываться, пальцем водя по щекам, скулам да подбородку, задевая ровный, чуть заостренный нос. 　　　Словно сам себе новые шрамы рисует; 　　　словно сам себе напоминает о каждом бое. 　— Кажется, здесь был ещё один...! О да, Аякс любил и сам перед собой напротив зеркала хвастать; Аякс, словно гордый павлин, с блеском лазурных морей сам на себя смотрел да упивался; Аякс... до безобразия каждый свои бой да схватку любил — отчего каждую отметину на своём теле знал. И разве мог ли он жить без того, чтобы из раза в раз по тонкой грани не ходить? А ежели свалится однажды он в сторону не ту... ах, ч т о же тогда будет? 　　　Раз шрам, два царапина, три...! 　— Куда же о н делся? Я ведь помню его. Лазурный взгляд отчего-то тяжелел. Рука приподнимает челку неуверенно, да продолжает вглядываться. К т о же перед ним, в конце концов? Тот самый бравый воин, что до конца свою силу показывает и даже перед лицом собственной погибели— не сдается? Ах, только вот ч т о же будет, если та оставит свой последний шрам на его лице? 　　　Тело дрожь берет; 　　　опоясывающая, острая. 　　　Один шрам, два царапина, три... Юноша выдыхает. Кулаки на выдохе сжимает, в зеркало не смотрит. Дрожащая рука порывается его разбить; оставляя на кулаках своих те самые шрамы. Может, уже они напоминанием будут — из раза в раз! — когда тонкие пальцы до боли знакомые клинки по привычке сожмут. 　　　Проиграл ли Аякс сам себе? 　　　О, бесспорно. 　　　И г д е же он теперь? 　　　В зеркало смотрит на себя жалко ли? 　— Ведь ты всегда был здесь, братец. Улыбается; противится судьбе. Наигранно, фальшиво, но с желанием... е м у бросить вызов. А бронза волос ложится не так — более аккуратно, менее растрёпано и хаотично; словно перестали на кончиках их бесноваться эти ретивые волны. И веснушки сильнее прорезываются да нос не острым кончиком вверх смотрит — понуро скорее, не так уверено; но в глазах, лазурью разлитые, ретивые, обиженные на судьбу огоньки скачут. Дрожащие пальцы, меч едва ли державшие так, как о н учил, касаются холодного стекла. Очертания Аякса тают; но сможет ли о н заменить е г о? Тевкр усмехается. Ведь для старшего братца это была бы отрада; ведь для Аякса это была бы его личная победа и гордость. 　　　Может, как и у него шрамы, будут теперь 　　　на лице того, кто в зеркало смотрит; или же..? 　— Ведь я... хе-хе, всегда был з д е с ь? 　　　После каждого боя — Аякс в зеркало смотрел... 　　　...и теперь Тевкр будет вместо него считать новые шрамы. 　　　Раз шрам, два царапина, три... 　— ...Аякс, посмотри же мне в глаза уже наконец! И небесная лазурь касается треснувшего зеркала, осколки которого насквозь пронзили ладонь. Может, лабиринт самообмана — и есть главный для Тевкра шрам?