Порча рано или поздно заберёт своё

В висках набатом пульсирует дрожь, а кругом лишь плотным обручем, будто бы удавкой, пространство стягивается. Мутная, с мерзким отблеском яда вода струилась по лбу; минуя плотный, почти что вросший в тело доспех. Как вторая кожа; из прочной тот стали, что каждый натиск звёздного нарвала терпит. Чайльд лишь хохочет; резво подаваясь по скользящей глади первозданного моря вперёд, задевая переливчатую кожу нарвала острым, дьявольским мечом. И тот не поддается, лишь сильнее разевает пасть; кричит; бьется в замутневших водах, расхлестывая их своим хвостом напополам, будто бы грозясь и замахнуться на саму небесную твердь. 　　　Ах, кажется, что он просто искал 　　　место, где мог быть хаосом. 　　　Где хвостом разбил бы звезды; 　　　где поселил бы смуту и беспорядок. Равно как и Тарталья — в ипостаси своей и по сути — был всего лишь нарушителем покоя; эпицентром всякой различной бури в чужих судьбах. Ах, дай только ему сама судьба клинок подлиннее и...! Он в своем хаотическом, неудержимом желании пронзил бы не только небеса, но и прошёлся с грохотом сражений и войн по верхушкам небесных цитаделей и дворцов. Бешеная, звенящая его резвость струилась звонким смехом; но в соприкосновении двух несоизмеримых буйств меркла та, будто бы утопленник в глубине вод, теряясь в каждой капельке первозданного моря. Сколько не сражайся — так или иначе, Чайльд понимал — даже его тело имело предел; даже он — не более чем меч, который требует заточки. 　　　И также меч, который 　　　в один прекрасный момент 　　　может сломаться. 　　　Ах, разве мог он так легко проиграть? Порча медленно пожирала его. Вгрызалась в тело; изводила каждую мышцу; и с азартных его губ съедала по крупицам улыбку. Порча медленно забирала всё. И Аякс забывал, что у него был собственный предел; некая граница человеческого. Он лишь сражался. Пока порча, словно паразит, окантовкой вдоль мысли струилась ядом; и лишь навязчиво твердила только об одном: 　« до последней частички себя — сражайся. » 　« до последнего своего вздоха — разрушай. » 　« до последней капли рассудка — не жалей себя. » Побледневшая прядь бронзовых волос выбивается из-под маски; сладостная дымка заполоняет разум. 　　　Его тело устало; 　　　Но не он сам. И в макушке Чайльда навязчиво изливается и пульсирует лишь одно — с надрывом вой нарвала, что плещется плавниками да хвостом; что от каждого удара изнывает и ускользает прочь. Ускользает вдоль морской глади отравленной воды, словно водя за нос и измываясь; ах, если бы мог сейчас Тарталья одним броском глефы покончить с ним…! Пожалуй, это было бы самое скучное сражение. 　　　И тот вовлекается в него ещё и ещё; 　　　ещё и ещё, позабыв о себе; 　　　и не жалея себя; 　　　не замечая, как его собственные тело и разум… 　　　будто тряпичные, по швам трещат. Порча — рано или поздно — заберёт свое; порча лишь плотнее в затылке копошилась, свои удары отбивала. И продолжала об одном и том же назойливо кричать: « до последней капли крови — отдай в с е г о себя. » И Тарталья отдал бы — без остатка и хоть малейшей себя крупицы…! Разрываясь при том поющим лезвием на мелкие осколки. Тело слабело; сбивались в напряженный ком мышцы. И если бы он продолжил отдавать всего себя; если бы он продолжил ворошить волны первозданного моря, пытаясь заветного желания достичь… и, может, до всех «последних» он бы действительно выиграл эту схватку? 　　　одержал бы над звездным нарвалом верх? 　　　но определенно и точно 　　　проиграл бы только себе. Однако судьба была к нему благосклонна; подобно лживому небу, что оберегало заблудших путников от истины. Как и благосклонно было к Аяксу море, что выкинуло его на самые берега — подальше от себя и судьбы — прочь. И поэтому угасающие искры порчи в глазах Предвестника и столь острые, резвые уста, оберегаемые покровительственной рукой вдоль затылка, могли проронить напоследок лишь одно; 　　　« Как-нибудь в следующий раз, а? »