Наставница

　— …ты был прав. Твоя наставница не оставила ни единого следа. Лишь мимолетные, как сон, упоминания пьяниц в тавернах. 　— Я и не сомневался. Она мастер своего дела. 　— Почему тебе до сих пор важно её найти? — ...ха-ха. Настало время померяться силами. Слишком банальный повод, да? Улыбка Аякса — вызов; разительный и неопровержимый; улыбка — стремление; такое же азартное и хаотичное, как он сам. Уголки губ вверх хитро взметнулись — от и до — обнажая его намерения; до ожути банальные и простые. Он жил только сражениями под танец стали и свист клинков. Но сейчас всё то — намеренная фальшь; пыль в глаза. Ведь притворяться и принимать формы он умел также ловко, как и гидро в его руках. И Арлекино всё поняла. Со вздохом та лишь кивнула; сделала вид, что за чистую монету каждое его слово приняла. И, подобно свинцу, напоследок от неё прозвучало следующее: 　— ...я сообщу, как только появятся новые сведения о Скирк. Душа Аякса — потёмки; Арлекино туда лезть — незачем; и ей, откровенно говоря — это не нужно. Впрочем, Чайльд и сам едва ли желал с головой нырять в этот бездонный омут себя. Всё же не зря говорят, что самый тяжелый бой — этой бой не бой с тем, кто превосходит тебя 　　а с самим собой; 　　и поиск тех самых ответов. 　　　　　　　　　　　　　　　*** 　— И в самом деле — почему же я до сих пор пытаюсь найти тебя, наставница? Его улыбка в отражении звёздных вод — кривится серпом и плывёт, размываясь в извилистое безобразие. Аякс улыбался — по привычке — взметая лазурный, пустой взгляд в высь; к сводам тесных каёмок. Небо — лживо перетекало от одной звезде к другой; пленяло и всем весом ложилось на его крепкие плечи. Аякс закрывает глаза; вспоминает; чувствует всю эту отвратительную тяжесть на плечах. Как и тогда. 　　И ведь небо в бездне... 　　совсем-совсем другое. Аякс смотрел на него, когда бездыханно почти что — мученически! — после каждых тренировок ничком лежал. Воздух глотал, пальцами исцарапывал рыхлую почву под собой и смотрел 　　в бездну неба; 　　в витые спирали. В бесконечное, лиловое, наполненное до краев небо, которое, кажется, готово было разинуть свою пасть и сожрать его — целиком! — если хоть на малейшую секунду тот даст слабину. И мысли от того мешались водоворотом, что аж голова тошнотворно кружилась. Аякс закрывал до искр глаза; чаще ловил спёртым смрадом скверны воздух. Небо бездны — неведомое, противно-однородное. И лишь нескончаемый её шёпот царапал слух. И даже душу. 　　Но он не реагировал; 　　не реагировал до тех пор 　　пока Скирк за ворот его не брала; 　　напоминая, что он тут; ещё живой; 　　и что она — рядом. И по телу Аякса бежали мурашки от воспоминаний о наставнице; они пронизывали и под кожей скреблись, как прозорливые, мелкие насекомые. Он, открывая глаза и пробуждаясь от бездненской ностальгии, сдерживает порыв смеха. На губах его тлеют всё тем же ложным сиянием бессменные звёзды. Вопрос, который он задал сам себе, развеивается прочь по ветрам, оседая и затихая где-то в самых далёких и безжизненных уголках Тейвата. И доберется ли он до самой бездны, минуя толстую кромку скверны? О, Аякс не сомневался. 　　Но услышит ли его Скирк? 　　И даст ли свой ответ..? 　　　　　　　　　　　　　　*** 　— Не ищи меня. Когда придёт время — я сама найду тебя. 　— Эй, а как же домашние колбаски моей матушки? Ты только попробуй! Тебе что, слабо, наставница? В холоде своём — она молчалива, как меча изящная сталь; как в самых глубинах безразмерная тишина. Скирк не отвечает; ценно её молчание. А уж тем более на эти детские и нелепые провокации. Пускать ниточки, как корни, даже в самую маленькую, рыжую частичку — не имело смысла. Нить может оборваться; нить можно разрезать; нить может горло обвить и задушить... но, ах, почему же краем змеиных, ализариновых глаз она продолжает смотреть на Аякса? 　— ...всяко лучше, — обиженно внимание привлекая, добавил юноша, — чем то, что мы едим здесь. 　— ...я подумаю. 　　И это был её ответ. 　　На всё. 　　Но Аякс продолжал искать этот ответ; 　　до сих пор.