1. Crux et silentium

С тех пор, когда христианство завезли в Японию, люди начали забывать о синтоизме и буддизме. Никто больше не ходил на лунный новый год в храм, обрекая статуи покрываться слоем пыли.  Храмы стали сносить, строя вместо них церкви. Остались лишь некоторые из них, стоящие в отдалённых местах. Ходить в них запрещали, сёгун прозвал это предательством бога. Предать бога? Ты его не послушал, о глупый сёгун. Ты не слушал его, когда он слёзно умолял тебя не сжигать тех женщин, любимых кем-то, как минимум – им, проливая солёные слёзы на бескрайние леса Японии.  Ты не слушал его, когда он говорил голосами мужчин и женщин, защищающих невиновных. Ты прозвал их лгунами, привязал к ногам колодки и заточил в тюрьму.  В тюрьме холодно. В тюрьме сыро.  Уж не холодно ли потому что там уже не стучат горячие сердца? Не из-за пролитых слёз ли сыро?

***

Кровь капала на грязный пол буддисткого храма. Она вырисовывала какие-то узоры, протекая через жилки деревянного материала.  Волосы слиплись от крови, свойственный волнистым волосам Маю пушок сошёл на нет. С головы, вниз по немного коротковатому лбу, стекали тёмно-красные капли. Сил не осталось. Спину ссаднило. Глубокие порезы на спине не прекращали кровоточить. Унизительное одеяние, которое не скрывало ничего, пропиталось кровью и грязью. Ожоги на руках от верёвки покраснели.  Волосы пропахлись беладонной, от этого кружило голову, а остатки (или осколки?) сознания ускользали от Рэнмы как песок меж пальцев.   Сейчас главное только то, что она дошла до сюда. Скрипение старого и пыльного пола раздражало, будто дом пытался что-то сказать мерзким голосом, но не получалось. В колени, даже несмотря на ткань штанов и кимоно, больно впечатывались края досок.  Из-за угла показалась рука. 

***

Он лежал ногами на подушке. Хорошо, что он теперь имеет свою собственную комнату. Больше никто не заходил проверять насколько правильно он спит. Нет, не подумайте лишнего, Вакатоши–не любитель нарушать правила, но только не когда они дурацкие.  Дурацким правилам следуют лишь дураки.  В детстве, когда он жил с кучей других рыцарей, других мальчишек ругали за разговоры после захода солнца и громкий смех. Его это тоже раздражало. Он предпочитал не общаться с мальчишками, но один из них оказался слишком настойчивым. Они сдружились, Вакатоши любил молчать, мальчик–говорить. Вакатоши забавляла мимика и ,такие непривычные для него самого, яркие эмоции.  Наверное тогда, в свои 6 лет, он и узнал, что такое дружба. До этого он видел в людях лишь помеху отдыху и мыслям, но его голос находил скорее приятным шумом морских волн, чем громким и раздражительным звуком органа в церкви.  Они вместе впервые увидели море. В тот день было прохладно. Дул ветер, а небо было серым. Он даже не помнит его имени, они всегда давались ему с трудом.  Как же его звали? Голова болит, прокручивая эти воспоминания.  Впрочем, неважно.  Некоторые воспоминания не стоит ворошить.  Например… ладно, не буду. Об этом вам пока не стоит знать.  Прямо над его кроватью висит крест и распятный на нем Иешуа. На голове у Иешуа венок из терний.  Удивительно, но ему, как воспитаннику церкви, никогда не верилось, что Библия истинна. Он слушал, вникал, но все это было для него лишь историей, той, что передается из уст в уста, но при этом никогда не войдет в учебники. Он думал, что это все создано, чтобы помочь людям справиться со страхом смерти. Должно быть, смерть не так ужасна, если это не будет твоя конечная точка.   А смерть страшна как раз таки этим. В один момент ты просто перестанешь существовать.  Но Вакатоши не боялся смерти, он её попросту не желал. Он любил жить.  Любил иногда, хоть чаще ненавидел.  Ненавидел видеть страдания человеческие, но любил видеть, как прохожие обнимают друг-друга.  Ненавидел руки в крови, но любил смывать с себя багряную жидкость.  Он любил после ужасного дня приходить в комнаты и лежать, смотря на крест.  Кресты он не особо любит.  Все эти люди, которые… делают эти вещи они носят кресты. 

***

Тюремная камера для еретиков. Ночь.  Женщина блюет на пол кровью. Она явно беременна, видно по животу. Вакатоши сегодня дежурит один, как один из лучших воспитанников. Его брови хмурятся, а губы поджимаются. Короткострижженные ногти впиваются в ладонь, оставляя следы-полумесяцы.  Он прекрасно понимает, что воду этой женщине давать нельзя. Но он так не может.  — Вам помочь? — Специально делает голос громче, грубее, чтобы скрыть беспокойство.  В ответ лишь тихое шипение.  И как он сразу не догадался.  Это ведь та, чьи крики он слушал днем, опустив глаза на землю. Его приятели громко говорили о чем-то, но даже это не спасало.  Он слышал, как надрывается ее голос. Более того, ему казалось, что он слышит плачь ребенка, но это, разумеется, не могло быть таковым.  Он был рад, что его задержали, чтобы потереть колокола церкви. Вакатоши не видел, как кипящую воду заливали прямиком в рот этой женщине.  Но он это знал, пусть и не видел. Легче не становилось. Сейчас пред ним именно она, та, что созналась в колдовстве перед инквизитором. Та, что вынашивает в матке новую жизнь.  Сердце Вакатоши разрывается.  Что будет с ней? Сожгут? Захоронят заживо? Проткнут гвоздями? Что? Решать это будет не он, но руки его все равно будто в крови. Он несет это бремя и не в силах его бросить.  Кувшин с водой все же проходит через прутья решетки и платье женщины мокнет. Она жадно пьет, не в силах потушить огонь внутри.   Он всматривается в ее лицо, – лихорадочный пот и слезы по щекам.  Интересно, ребенок в ее чреве еще жив? Каково ему? Кувшин опустел.  Часы бьют 3:00. Пора сменить патруль.  Вакатоши роняет печальный взгляд на женщину и выходит на безлунную улицу. 

***

Утром камера уже была пуста.  Вакатоши не спрашивал что с ней случилось. Он и так знал ответ.  Ночь стерла улыбки с лиц людей, что находились с здесь. Даже те, кто вчера кричал возгласы против ведьм на пытках сейчас выглядели печально.  Это тюрьма, и жизни в ней не место.  Женщина средних лет с полной грудью и широкими бедрами оттирала кровь, впитавшуюся в деревянный пол.  Стоило привыкнуть.  — Так все таки не выжила? Голос Хейджи раздался из-за спины.  — Да.  С Хейджи Вакатоши познакомился в 7 лет, в церкви. Тот был предан Богу. Вера была его крепче камня и в муках он видел лишь благо на пути к прощению.  Хейджи молился каждый день. Он предложил сходить и исповедаться.  В сути своей, Вакатоши любил исповеди. Ему становилось легче от того, что он мог выговориться. Он чувствовал вину, но точно не перед Богом.  После службы он подошел к священнику. У него были большие, морщинистые руки. На шее висел большой деревянный крест.  Вакатоши говорил тихо. Даже слишком.  За решетчатым окном исповедальни слышалось ровное дыхание священника. Этот человек, чьи руки возлагали благословения и чьи уста провозглашали истину, знал, что творится в стенах храма. Но делал ли он что-нибудь, чтобы это остановить? Вакатоши сомневался. — Исповедуйся, сын мой, — раздался тихий голос. Он не знал, с чего начать. Что сказать? «Я дал женщине воды»? «Я закрыл глаза, когда её увели»? Или, может быть, признаться в том, что не верит? Что его вера — это всего лишь оболочка, пустая, как церковные колокола после молитвы? — Сегодня ночью я совершил грех, — сказал он наконец. — Грех, который не дает мне покоя. — Грех может быть смыт покаянием, если сердце твое чисто, — священник говорил спокойно, без осуждения. — Расскажи мне, что ты сделал. Вакатоши закрыл глаза. Картина снова встала перед ним: женщина, прижавшая к губам кувшин с водой, её дрожащие пальцы, её затуманенный взгляд. А потом — пустая камера, лишённая даже следов её присутствия. — Я дал еретичке воду, — сказал он тихо. — Она была беременна. По ту сторону решетки повисло молчание. Долгое, напряженное. Затем раздался вздох. — Милосердие — это добродетель, но милосердие к грешнику может быть твоим падением, сын мой, — наконец произнес священник. — Ты знаешь, что их судьбу решает не человек, а Бог. Если она погибла, значит, такова была его воля. — А если это была не его воля? — Голос Вакатоши был тихим, но твёрдым. — Если это была всего лишь воля людей, которые прикрываются его именем? За решёткой снова воцарилось молчание. Но на этот раз ответ не последовал. Священник сделал вид, что не услышал и развернулся. 

***

Вакатоши всегда задавался вопросом о своей фамилии. Почему ее нет?  Да, его родители были прокляты ведьмой, что наслала на них болезнь, но разве фамилия исчезает от этого?  Взрослые размахивали руками. Даже имен родителей он не мог узнать.  В детстве он часто болел. Его маленькое тело дрожало. Ему очень хотелось, чтобы его обняли и любили. 

***

Мальчик лет десяти, в потрепанной, старой и грязной одежде обнял Маю, широко распахнув свои глаза.  Ладонь, прислоненная к спине окрасилась к багряный.  Голос ее дрожал, выходило больше воздуха, нежели звука: — Акай…