2. Qui misericors est, puniendus est

Покинув часовню, он направился туда, где тишина всегда ощущалась более глубокой, чем где-либо в другом месте, – на задний двор. Влажная трава трещала под его ногами, а деревья, словно погруженные в печаль, сбрасывали с листьев росу, каждая капля которой напоминала вздох. Вакатоши присел рядом с камнем, достал из-за пояса своё ёрои-доси — тонкое, как нить, лезвие, отражающее свет. На нём не было следов крови, лишь темные разводы от воды и пыли, смешавшихся в единую массу. Ерои-доси называют клинком милосердия, но так ли это? Все ли используют его именно в этих целях? Вакатоши любил этот клинок, ведь это не оружие для боя, оно просто борется с ужасами резни. Его нужно беречь до того момента, пока кровь уже будет не остановить, а уста не смогут просить пощады.  Кинжал знает, что война не заканчивается криками, а заканчивается шепотом, вздохом, или кровавым хрипом. Крики – то, что есть только в начале войны. Потом… потом сил просто не остается.  Возможно, в руках человека, уставшего от жестокости, как Вакатоши, он превращается не в оружие, а в крест? Маленький крест, который можно носить за поясом, надеясь облегчить чьи-то страдания хоть один раз.  Вакатоши всегда хотел снять крест на своей шее. Он был слишком тяжелым. Одна неверное действие и голова спадет с плеч.  Он бережно обрабатывал лезвие кинжала, словно возвращаясь к старой, забытой привычке. Как мать гладит по голове новорожденного сына. Руки тактично двигались, чтобы ни одна соринка не осталась на металле. Он выполнял это не задумываясь о том, как двигать руками, подобно заученной молитве.  Что-то прервало его от витания в облаках. Внезапно, словно из ниоткуда, возник запах гнили. Затхлый, мерзкий запах разложения. Его взгляд поднялся туда, откуда это все исходило.  В тени деревьев лежало молчаливое тело. У изуродованной женщины, лежащей на боку, с половиной лица в земле, торчали спутанные волосы, колтуны, с сухими листьями. Одежда обвисла, потеряв свою форму, словно облезлая старая одежда или кожа змеи после линьки. Она была похожа на произведения западных скульпторов, чьи женщины носили мокрые платья. Тело вздулось, покрылось пятнами, лицо искажено, но он уверен в том, что это она. Смерть выпихнула живот наружу, не в меру. Ужасно. Отвратительно. В этом животе было что-то особенное. Есть движение? Может быть, это просто ветер, или же вновь обман зрения, порожденный его же виной? Может это ребенок опечален тем, что не смог сделать своего первого глотка воздуха? Присутствие Вакатоши не ощущается. Он не проявляет никаких действий, не склоняется ни к чему, просто существует за рамками этих действий.  Он – лишь наблюдатель в этой дурацкой игре.  Внутри всё сжато, словно в неразгибаемой хватке, которой ребенок держит пуповину и палец мамы.  На Вакатоши что-то давит, – их жизни. Одна – новая, ещё не начавшаяся, увядшая внутри той, кого уже нет, вторая – которая не смогла увидеть лица своего ребенка.  Их никто даже не похоронил. Он сжал кинжал в руке. Всё тело дрожало от напряжения, но он не сделал и шага вперёд. Просто встал и ушёл. Молча, не оглядываясь, пытаясь забыть все. Не пытаясь оправдать, не желая понять тех, кто сделал это.  Лишь унося с собой образ, что навсегда застрял в его глазах, как заноза в коже, как шрам на сердце.  И вопрос, жгущий изнутри, как кислота, разъедающая все на пути: Кто её убил? Бог? Или мы сами? Бог, если это правда твой замысел, я не готов сражаться за тебя. 

***

Деревянный пол храма прогнил, стены покрылись плесенью. Вокруг пахнет сожжённой кровью, запах белладонны всё ещё висит в воздухе, как предупреждение, о том, что все еще только впереди.  Она сбежала, но опасность успела нанести свой удар.  И вот, она здесь, прикованная к кровати.  Сквозь щели в крыше пробивалась  лишь парочка лучей света.  Плотно завернувшись в старое одеяло, пух в котором скатался от времени, Маю лежала почти беззвучно. Кожа бледная, губы растрескались и покрылись  красными пятнами. Из ран на спине медленно сочится кровь, оставляя пятна на грязных тряпках, а веки дрожат от жара и обессиленности, будто глаза боятся, что если закроются, то это будет уже навсегда.  Рядом, поджав под себя ноги, сидит маленький мальчик. Чумазый, худой до костей, с большими, настороженными и до безумия взрослыми глазами. Его зовут Акай. Маю спасла его из пламени, что охватывало храм.  Он смотрит на неё, затаив дыхание, будто боится, что если дышать слишком громко — она исчезнет, растворяясь в воздухе, как феникс.  — Акай, — голос Маю слаб, но в нём всё ещё есть сила, которую она приберегла для этого мальчишки. — Послушай… Она должна быть сильной для него.  Для них двоих.  Мальчик сразу поднимает голову. — Здесь, в лесу, растут травы, которые могут остановить кровь и залечить раны.  Её губы растягиваются в улыбку, хотя от боли по щеке скатывается слеза, она пытается убедить его, что с ней все не так плохо.  Ей не хватает воздуха даже на простые слова.  — Ты ведь смелый, правда? — шепчет она. — Ты не испугался огня. Я знаю, ты найдёшь их. Акай кивает. Слишком быстро, словно от этого зависит весь мир. Он боится, что может не успеть. Он подползает ближе, прижимается к её руке своей маленькой ладошкой, черной от грязи.  — Какие? Маю закрывает глаза, вспоминает то, что надо и собирает все в кучку. — Тысячелистник, у него острые листья, как перья, и маленькие цветы. И…зверобой. Его не спутаешь — жёлтые цветы, как солнце, только добрее, с пятью лучиками.  — Я найду, — говорит он, готовясь бежать, но Маю хватает его за рукав. — Только не подходи к дороге. И если увидишь людей — прячься. Понял? Он кивает, потом, словно что-то вспомнив, целует ее в лоб.  — Я скоро. Не умирай. Она слышит его тихое, умоляющее «Пожалуйста» и слезы наворачиваются на глаза.  Ему больно бежать. Не от боли в боку, коленях или ногах, он боится не успеть, боится, что когда вернется, то она уже будет мертва.                                  

***

Всё вокруг будто забыто миром и покрылось пылью времен. Листва шепчет 10-летнему Акаю что-то под ногами. Земля под ногами мягкая, все еще влажная после минувшего днем ранее дождя. Акай идёт быстро, но осторожно. Он ведь не хочет попасться злым «дяденькам»  в руки, так? Порванный плащ цепляется за кусты, что не может не раздражать. Он держит в руках мешочек — в нём уже несколько стеблей тысячелистника, но ему нужен зверобой. Больше, чтобы остановить кровь, чтобы залечить все эти раны. Чтобы Маю жила.  Её спина — словно изрезанная карта боли, через которую она прошла. Он даже не может представить, как она дошла до их заброшенного храма, который они зовут «домом». Для него это и есть дом.  С каждым шагом лес становится темнее, а руки деревьев все ближе к тому, чтобы утащить его вглубь. Туман стелется по земле, мешая смотреть на растения.  Он опускается на колени у редкого светлого пятна — мох под сосной, где прячется нужная трава. Осторожно срезает, берёт с корнем. Вот он, зверобой.  И в этот момент — шаги, тихие, но уверенные. Но ведь рядом никого не было, так? Он резко поднял голову на источник звука. Вот дурак, не увидел.  Из-за деревьев выходит мужчина, – высокий, в чёрной одежде, силуэт строгий, будто вырезан из камня морщинистыми руками пожилого скульптора.    Крест поблёскивает на груди. В глазах — ни злобы, ни страха. Только… усталость. Акай замирает, сжимая траву в руке. Сердце гремит в груди. Он знает, кто это. Один из них. Он пришел за ней?  Вакатоши тоже останавливается, смотрит мальчишке в глаза. Не тянется к мечу, не бежит на него, не хватает за одежду.  Просто стоит. — Что ты здесь делаешь? — голос Акая сухой, испуганный. Он стоит, заслоняя собой мешочек с травами, словно украл что-то.  — Ищу… — тихо отвечает тот. — Тишину. Он делает шаг вперёд. Врет? Или нет? — Не подходи. — Акай отступает. — Если ты пришёл за ней — ты опоздал. Вакатоши слегка хмурит брови. — Я не знаю, о ком ты говоришь. Они молчат. В лесу снова только ветер и капли, стекающие с деревьев. Птицы затаились в гнездах, слушая их разговор.  — У неё глубокие раны, — резко говорит Акай, — она истекает кровью. Я не позволю ни тебе, ни другим касаться её.  Вакатоши опускает глаза. — Я не хочу причинить вред. И Акай ему верит. Даже без доказательств.  Их взгляды встречаются. Впервые — без вражды. — Тогда иди, — говорит Акай. — И забудь, что видел меня. Забудь её. И никому не говори. Пожалуйста.  Вакатоши молчит, а затем медленно кивает, перед тем, как задать вопрос.  — Она жива? — спрашивает. Акай не отвечает сразу: — Пока что. Слишком больно говорить.   Он не говорит заветное «да», чтобы рыцарь почувствовал вину.  В ответ – молчание, а затем — слабый кивок. Вакатоши отступает назад, скрываясь в тени деревьев. Его силуэт растворяется, как тень перед восходом. Словно его здесь и не было. Словно он растворился в лесной гуще.  Акай остаётся один, сжимая травы в руках, кладя их в мешок.  Его руки дрожат, а коленки подкашиваются, но он жив. И надеется, что она тоже. 

***

Маленький, в старой одежде, он двигался между деревьями так легко, будто лес был ему домом и он уже выучил все тропы. И всё же, он – ребёнок. Ранимый, упрямый и с той тенью страха в глазах, что не бывает у тех, кто вырос в мире без костров. И именнно эта тень в его глазах передает всю его боль.   Вакатоши шел медленно по протоптанной тропе за мальчиком, стараясь не шуметь, хотя каждая ветка, каждая шишка под ногами кричала предательски громко, так и желая его выдать.  Аокигахара встречала его тишиной, не мертвой, а самой живой. Странной, гудящей, наполненный звуками природы, будто лес дышал с ним в унисон за его же спиной, зная, зачем он пришёл. Ветви деревьев сплетались в забор, словно чьи-то костлявые пальцы, не желая его пропускать дальше, но он шёл.  Он запомнил, как мальчик посмотрел на него — упрямый взгляд, как у тех, кто уже однажды смотрел в лицо смерти и не отвёл глаз, победив в гляделки.  Акай уже победил смерть, и не готов сдаваться так легко.  Наконец, он увидел полуразвалившийся храм. Ещё один мёртвый бог, так и оставшийся никому ненужным. Будто сам мир пытался стереть воспоминание о тех, кто приходил сюда молиться. Но это был не мир, это была святая инквизиция.  Акай был внутри, и не один. Сквозь выбитое окно пробивался слабый свет — то ли фонарь, то ли свеча. Вакатоши затаился в тени, наблюдая за тем, что внутри. Он видел, как мальчик наклоняется над кем-то, как бережно касается чьей-то руки, как вытаскивает из-за пазухи повязки и какие-то растения. Ребёнок лечил, вовсе не проводил ведьмин ритуал. не проклинал никого.  Просто… забота. Чистая, по детскому честная, не ради выгоды.  И Вакатоши понял: так нельзя, но кто-то же должен остаться человеком.

***

— Гошики-сама, он ведь грешник! — священник стоял на коленях перед сегуном, размахивая руками.  — Я сказал тебе, что Вакатоши не мог такого сказать! — привычно безразличный ко всему Нагацуне звучал громче обычного, будто защищал себя, а не обычного рыцаря.  — Но ведь… Но ведь его родители! Они… — Гнев сегуна не дал ему говорить то, что он задумывал.  — Вздумал в моей резиденции говорить о мертвецах дурные вещи говорить? Не ты ли позабыл Бога? Даже не смей говорить о родителях этого парня этим грязным ртом! Я могу запросто вырезать тебе за это язык, не забывай. — Не желая продолжать этот бессмысленный разговор, а тем более в присутствии посторонних, он развернулся, бросив слугам простое «Уведите его прочь» напоследок.  Глупый Нагацуне так и не заметил, как сын его, Цутому, притаился за приоткрытыми сёдзи.  Цутому же, услышав разговор, не понимал ничего. Вакатоши ведь сирота, верно? Да он даже родителей не помнит. О чем они? Что за грех совершил Вакатоши?