Выбор без выбора

      Я стою плечом к плечу с другими учениками Академии Профессионалов, наши спины выпрямлены, подбородки приподняты — будто кто-то вбил в нас стальные прутья, не позволяя согнуться. Внутри все сжимается от страха, желудок словно скрутило в морской узел. Вдох-выдох. Главное — не показать ни капли сомнения. Мы — гордость Четвертого дистрикта, наша уверенность — оружие, которое нельзя выпускать из рук. Даже сейчас, когда колени дрожат, а в горле стоит ком. Чувствую, как натянута кожа на скулах от приклеенной улыбки.       Мы отделены от остальных детей Четвертого дистрикта — нас меньше, но мы занимаем первые ряды. Так положено, чтобы путь от «Я вызываюсь добровольцем» до сцены был коротким — экранного времени слишком мало, а запечатлеть необходимо каждое мгновение.       Вся моя концентрация — на сцене. Сегодня — день Жатвы, и море, обычно успокаивающее меня, теперь кажется беспокойным. Свинцово-серые волны с белыми барашками бьются о деревянные сваи причалов, будто кричат: беги, пока не поздно. Но бежать некуда. Мы стоим на главной площади, окруженные выгоревшими на солнце белеными зданиями с облупившимися синими ставнями. Здесь все дышит историей — потрепанные рыболовные сети, развешанные для сушки на веревках, старые лодки, превращенные в цветочные клумбы, обработанные солнцем и ветром. Запах соли и рыбы смешивается со сладковатым ароматом петуний. Где-то на стенах — полустертые портреты прошлых Победителей. Их улыбки нарисованы слишком ярко, а глаза — слишком пустые.       Я едва провожу языком по губам и сразу чувствую солоноватый привкус. Воздух в Четвертом всегда пропитан солью, она оседает на коже, оставляет на ней едва заметный налет. Вдруг я в последний раз чувствую вкус Четвертого дистрикта? Вдруг больше никогда не увижу этого беспокойного моря, не услышу крика чаек?       Толпа вокруг жужжит, как растревоженный улей. Все ждут, кто же вызовется вместо тех двоих, чьи имена вытянула Маринелла. Эти двое на сцене даже не дрожат — они знают, что их ждет иная судьба. Пока есть мы, профессионалы, им нечего бояться. У нас же своя жеребьевка, свой отбор. Чтобы не было хаоса, чтобы никто не рвался на Арену в погоне за славой. Наше преимущество — знать заранее.       Я едва поворачиваю голову в сторону Рена Фишера.       Мы знаем друг друга с самого детства — играли на одних и тех же пляжах, лазали по одним и тем же скалам. Он всегда подсовывал мне мои любимые сладости, говоря, что не переваривает их. Мы вместе осваивали в Академии одни и те же приемы, часами отрабатывали удары на песке у воды, пока волны смывали следы наших ног. Он всегда был сильнее, а я — проворнее.       — Итак, есть ли в этом году добровольцы? — Маринелла на сцене ярко улыбается. Ее платиновые волосы уложены в сложную прическу с жемчужными нитями, имитирующими пену волн. Ярко-бирюзовые глаза выглядят неестественными — дань моде, которую задал Финник Одэйр, победитель Шестьдесят пятых Игр. Интересно, о чем он думает сейчас, глядя на нас? Думает ли вообще? Или он уже превратился в настоящего капитолийца, для которого Игры — шоу? Я нахожу его взглядом… на нем блестящий, словно чешуя, белый костюм, а в морских глазах — пустота. Ни тени эмоций. Только скука и легкое презрение.       Возвращаю взгляд к Маринелле. Ее накидка, стилизованная под рыболовную сеть, в которую попались морские звезды, соткана из тончайшего золота и переливается в лучах солнца. Она особенно сильно обожает наш дистрикт последние пять лет (интересно почему?) и делает все, чтобы трибуты блистали на экранах.       Цена этого блеска — жизнь.       Время вокруг меня наконец отмирает.       Пора.       Дамы вперед.       Делаю глубокий вдох, стараясь унять дрожь в руках. Сжимаю кулаки, чувствую, как короткие ногти впиваются в ладони. Во время жеребьевки на рассвете управляющий Академией вытянул мое имя. Выбора нет. Я должна выглядеть сильной, уверенной, несокрушимой. Ради Четвертого дистрикта, ради своей семьи, ради памяти тех, кто погиб на Играх… наконец, ради самой себя.       Шаг вперед и…       — Я доброволец! — мой голос звучит громко и четко, без тени сомнения. Сразу следом за мной все то же самое повторяет мой однокурсник — Рен. Его голос тверд, в нем даже звучит гордость… но я знаю его слишком хорошо. Знаю, как его взгляд становится чуть острее, когда внутри пробуждается страх.       Академия научила нас прятать дрожь в пальцах, подавлять учащенное дыхание. Мы — идеальные солдаты Четвертого, отточенные, как лезвие ножа. Но внутри… внутри я чувствую, как неизвестность разливается по венам, холодная и липкая, как морская вода.       Пока мы поднимаемся на сцену, я ловлю взгляд Мэгз, нашей старой Победительницы. Она сидит на стуле, рядом с мэром, сгорбившись, словно несет на плечах невидимый груз. Ее седые волосы заплетены в тугую косу, в глазах — бесконечная печаль. Она знает меня с детства, знает Рена, понимает, что нас ждет на арене. От ее взгляда ком в горле становится еще больше. Глаза щиплет от слез, но я моргаю, прогоняя их. Замечаю, как Финник кладет руку ей на плечо, за этим следует легкое, подбадривающее сжатие. Она единственная, к кому он проявляет что-то настоящее, искреннее, человеческое.       На сцене мы с Реном сначала пожимаем друг другу руки — холодно, по-деловому. А потом, будто осознав всю тяжесть нашего положения, что сейчас последний раз, когда мы можем сделать это тут, дома, перед лицами друзей и близких… обнимаемся. Крепко. Я чувствую, как бьется его сердце, быстро и неровно, тепло его кожи опаляет меня сквозь тонкую ткань рубашки. В этих объятиях — вся наша жизнь. Когда мы отстраняемся друг от друга, девушка и мальчик, которых мы заменили, протягивают нам цветы. Их глаза полны благодарности.       — Ну же, назовите свои имена для Капитолия! — голос Маринеллы, усиленный микрофоном звучит так, словно она просит задуть свечи на праздничном торте.       Я чувствую, как тысячи глаз и красных огоньков камер впиваются в нас, жадно пожирая каждое движение, каждую эмоцию.       — Энни Креста.       Мое имя разносится над площадью, отражается от родных стен. Что-то щелкает внутри. Это навсегда. Теперь я — не просто ученица Академии. Я — трибут. Я — часть Игр. Мое имя уже вписано в летопись Четвертого, и дальше — только кровь, только Арена.       Только смерть или победа.       — Рен Фишер.       Маринелла сжимает наши руки в своих, холодных и гладких, как морские камни, отполированные волнами.       — Какая прекрасная пара! — восклицает она, ее голос звенит, как колокольчик. Толпа подхватывает ее энтузиазм, крики и аплодисменты сливаются в единый гул.       Прекрасная?.. Мы — смертники. Эта мысль пульсирует в голове.       Но я улыбаюсь в ответ. Благодарно и гордо, как нас учили.       Потому что так надо.       Потому что я — профессионал.       И Четвертый дистрикт не знает слабости. По крайней мере, так должно казаться.