Бубновая дама-русалка

      Поезд скользит по рельсам, словно рыба в воде — плавно, беззвучно, быстро. За окном мелькают пейзажи, сливаясь в зеленые и синие размытые полосы, будто кто-то размазал акварель по мокрому холсту. Я прижимаю ладонь к холодному стеклу, чувствую легкую вибрацию, и странное спокойствие разливается по телу — тяжелое, как морская вода на рассвете, когда солнце еще не поднялось над горизонтом.       Страх? Он был там, на площади, когда я вышла вперед, когда увидела взгляд Мэгз — с немым укором для всего мира и сочувствием для нас с Реном. Когда смотрела на толпу, которая ждет от одного из нас победы. Но теперь его нет. Теперь только движение, только путь вперед, только едва ощутимое покачивание вагона, напоминающее качку лодки на водяной глади.       Вагон, в котором мы находимся, больше похож на гостиную богатого капитолийца, чем на поезд. Стены обиты темно-синим бархатом с вышитыми серебряными нитями, изображающими волны, а потолок имитирует небо — где-то там, в глубине, мерцают крошечные огоньки, словно звезды, искусственные, но все же красивые. Диваны глубокие, утопающие, обтянутые мягкой тканью цвета кораллов. В воздухе витает легкий аромат соли, горячего песка и сушеных водорослей — искусственный, но приятный, будто кто-то пытался воссоздать запах нашего дистрикта и почти преуспел.       Я сижу на диване, в окружении мягких подушек, наблюдаю, как Рен раскладывает на низком стеклянном столике колоду карт — подарок Финнику от какого-то поклонника из Капитолия. Карты необычные: вместо королей, валетов и дам — Финник в разных обличиях. Король треф — он в короне из ракушек, валет пик — с острозубым кинжалом в зубах, а вместо дамы — русалка с его лицом, улыбающаяся слишком сладко, почти жутко. Ментор только рад был избавиться от этого подарка — видно, как он морщится, когда Рен уделяет особое внимание мифическому существу.       Напарник ловко подбрасывает карту в воздух, ловит ее и тут же прячет за спину, подмигивая мне.       — Ну же, угадай, — говорит он, и в его голосе нет ни тени напряжения.       Я прищуриваюсь.       — Ты всегда прячешь трефового валета.       Он смеется, достает карту — бубновую даму-русалку.       — Видишь? Уже не угадываешь.       — Жулик, — я почти уверена, что он подменил карту в последний момент, но мне приятно видеть, как его глаза светятся азартом.       — Профессионал, — поправляет он, и в его улыбке столько тепла, что на секунду мне кажется, будто мы просто едем куда-то на курортном экспрессе, а не туда, где нас ждет Арена.       Мэгз сидит в кресле, ее пальцы вяжут что-то из двух клубков шерсти — белого и оранжевого. Она не смотрит на нас, но я знаю: каждое наше слово, каждый смех она ловит и бережно сохраняет где-то внутри, как редкие ракушки, выброшенные на берег. Ее руки движутся медленно, будто она боится, что нитки порвутся, и тогда все — вся эта хрупкая иллюзия спокойствия — рассыплется.       Финник развалился в кресле напротив, жует виноград и бросает косточки в блюдце. Здесь, вдали от камер и посторонних глаз, он выглядит совсем иначе — без напускного блеска, без той театральной улыбки, которую носит перед Капитолием. Его лицо кажется усталым, но спокойным, а в глазах — никакого привычного вызывающего блеска, только обычная человеческая усталость. Он даже сидит как-то проще, без той показной важности, словно наконец может позволить себе просто быть. Он переоделся — теперь на нем обычные хлопковые брюки и полупрозрачная, голубовато-зеленая рубашка, верхние пуговицы которой расстегнуты. Ткань переливается при каждом его движении, как поверхность моря на солнце.       — Ты похож на выброшенного на берег тунца, — замечаю я.       Он прикладывает руку к груди, изображая раненое достоинство, но улыбка у него впервые (для меня) настоящая, чуть кривая.       — А ты — на краба, которого вот-вот сварят.       Я пожимаю плечами. На правду ведь не обижаются?       — Спасибо за поддержку, ментор.       — Всегда пожалуйста, трибут.       Маринелла входит в вагон с подносом, на котором дымится чайник и несколько изящных фарфоровых чашек. Ее пышная юбка — белая, воздушная, с перламутровыми вставками — задевает все вокруг, словно маленькое цунами. Милая нелепость. Она не дает обслуживающему персоналу лишний раз шевелиться и делает все сама, особенно усердствуя перед Финником. Так каждый год? Может, ее тайная фантазия — выйти за него замуж и стать домохозяйкой?       — Надеюсь, вы не слишком утомились? — спрашивает она, ставя поднос перед нами.       — О, мы просто изнываем от скуки, — отвечает Финник, грациозно подхватывая чашку. При сопровождающей он немного собирается, напуская на себя чуть капитолийского лоска. — Если бы не мое остроумие, они бы уже уснули.       — Твое остроумие — как тухлая рыба, — бормочу я.       Чай пахнет мятой и чем-то сладким, и у меня впервые появляется хоть какой-то аппетит. Рен наливает мне чашку и передает, наши пальцы слегка соприкасаются — это что-то привычное, что-то из дома.       — Спасибо, — говорю я тихо.       Он кивает, и в его глазах — обещание. Мы справимся. Один из нас точно.       Мэгз вдруг протягивает мне то, что вязала — маленькую фигурку из ниток, грубоватую, но узнаваемую. Это чайка.       — На удачу, — говорит она просто.       Как странно, что никто не торопит нас, не заставляет сразу же обсуждать стратегии, не пытается выжать из нас последние силы перед Играми или запугать остальными трибутами. Может, они понимают, что эти часы — последние, когда мы еще можем быть просто людьми? Или, может, им просто все равно? Нет, Мэгз точно не может быть все равно, она помнит и хранит в сердце каждого ребенка, для которого была ментором.       Я благодарна за эту передышку, за эту тишину, за то, что нам позволено просто сидеть здесь, пить чай и играть в карты, будто уже через пару часов нас не начнут перекраивать под Капитолий.       Я сжимаю чайку в ладони и отворачиваюсь к окну. Где-то там, далеко позади, остается море. Но я не думаю о нем. Потому что поезд мчится вперед. А я не оглядываюсь назад.