Глава 10 — Гаррота на шее

Диего не спешил покидать площадь перед Кафедральным собором. Он стоял, прислонившись к фонарному столбу, и наблюдал, как семейство Дуарте садится в экипаж. Его внимание было приковано к хрупкой фигуре в темно-синем платье и светлой мантилье. В ушах все еще звучало тихое: «Я буду молиться, чтобы Господь хранил вас на арене, сеньор Торрес». Донья Консуэла тогда поджала губы так, словно проглотила незрелый лимон, и Диего невольно посочувствовал Веронике, представив, какая буря обрушится на ее голову, когда они вернутся домой. Когда карета растворилась в лабиринте улиц, Диего вздохнул и направился прочь от собора. Паства еще заполняла площадь. Несколько прохожих узнали его, кто-то приветливо кивнул, кто-то зашептался, указывая в его сторону. Диего криво усмехнулся. Узнавание льстило его тщеславию, но сегодня казалось тяжким бременем. Слава матадора открывала многие двери... Но запирала другие — те, что вели к простому человеческому счастью. Обычно Диего посещал мессу в скромной церкви Сан-Маркос. Тихий приход без толпы и напыщенных аристократов, где можно вести молчаливый разговор с Богом без лишних глаз. Но вчера в конце приема Мерседес дала ему четкие указания: — Они будут в Кафедральном соборе завтра, на одиннадцатичасовой мессе, — сказала она, обмахиваясь веером на террасе. — Алехандро никогда не пропускает воскресную службу, это часть его безупречной репутации. Ты должен быть там. Пусть Элена видит тебя в приличных местах, привыкает к твоему присутствию. Чтобы поймать птичку, нужно рассыпать зерна. — Как пожелаете, донья Мерседес, — произнес Диего с улыбкой, от которой сводило челюсть. — Буду счастлив помолиться за успех нашего... предприятия. Ее кошачьи глаза глядели на него с расчетливым блеском. — Элена заинтригована тобой, я видела, как она смотрела на тебя во время танца. Не забывай о нашем соглашении, Диего. Мне нужен скандал, который разрушит брак Алехандро, а не твои игры с серой провинциальной мышью. — Не беспокойтесь, донья Мерседес, — ответил он, проглотив раздражение. — Я помню о нашем уговоре. — Ты должен помнить и о своем долге Эспинозе, — ее губы изогнулись в змеиной улыбке. — Сомневаюсь, что даже самые успешные выступления на Апрельской ярмарке принесут тебе столько, чтобы его покрыть. — Я знаю цену своим долгам, — холодно отрезал Диего. Мерседес легонько провела веером по его плечу. — Не сердись, мой дорогой тореро. Я просто напоминаю, что мы нужны друг другу. Выполни свою часть сделки, и десять тысяч реалов будут твоими. Воспоминание исчезло, оставив привкус желчи во рту. Диего ускорил шаг. Десять тысяч реалов — колоссальная сумма. При его расходах и гонорарах ему не скопить столько даже за год. А деньги нужны сейчас. Он миновал оживленный рынок, морщась от шума и ароматов, которые обычно поднимали ему настроение. Сегодня же запах овощей, тяжелый душок свежей рыбы и перекрикивания торговок лишь усугубили глухую боль в голове. Как после неудачного выступления, когда каждый звук превращается в удар хлыста. Наконец, он вошел в прохладный полумрак гостиницы «Корал дель Рей». Хозяин Мигель приветливо улыбнулся: — Доброе утро, сеньор Торрес! Как прошла служба? Замолили грехи перед корридой? — Доброе утро, Мигель. Служба была... недостаточно долгой для всех моих грехов. Поднявшись в номер, он сорвал с себя сюртук, словно тот был сделан из раскаленного металла, и ослабил шейный платок, который душил его все утро. Подойдя к окну, распахнул створки и жадно вдохнул, как будто ему не хватало воздуха. Затем тяжело опустился в кресло и закрыл глаза. План казался таким простым, когда Мерседес излагала его на балконе своего дворца. Соблазнить жену Алехандро, скомпрометировать их брак. Получить деньги. «Элена, — мысленно произнес он. — Красивая, холодная, недоступная. Настоящий вызов для любого мужчины». Он вспомнил ее сдержанность во время танца, подчеркнутое неодобрение корриды. Она была словно крепость — прекрасная, неприступная. И все же он заметил в ее глазах искру интереса, тщательно спрятанную под маской благопристойности. — Элена, — рассеянно повторил он. — Элена, Элена... Но вместо нее перед внутренним взором возникло другое лицо — с серыми глазами и той очаровательной россыпью веснушек, которых она, кажется, стеснялась. Вероника. Такая непохожая на сестру, такая... настоящая. «Она опасна, — подумал Диего. — Опасна, потому что с ней невозможно играть. Она заставляет меня быть искренним, а я не могу себе этого позволить. Не сейчас, когда на кону стоит...» Он резко встал, словно хотел физически оторваться от этих мыслей, и подошел к комоду. Там лежало потрепанное письмо. Почерк был неровным, буквы выведены с явным трудом. «Дорогой Диегито, Лекарства, которые ты оплатил, действительно помогают. Доктор Гарсия говорит, что я обязательно поправлюсь, если смогу провести еще несколько месяцев в горах, на чистом воздухе. Кашель почти прошел, и я даже набрала немного веса...» Диего бережно сложил письмо и вернул его на комод. Кармен, его младшая сестра... была солнцем их бедного дома. А прошлой зимой солнце начало гаснуть. Туберкулез — страшное слово, которое доктор произнес шепотом, будто сами звуки могли распространять заразу. Единственная надежда — дорогостоящее лечение в санатории в горах Сьерра-Невада, где легендарный доктор Гарсия творил чудеса, возвращая к жизни тех, кого другие врачи считали обреченными. Диего не колебался ни минуты — продал все, что имел, а когда этого не хватило, занял у Исаака Эспинозы под ужасающие проценты. Вернуть деньги в срок не получилось. Миурский бык по кличке Фуриосо точным ударом рога отправил Диего на больничную койку, заставив пропустить почти весь сезон. Возвращение на арену было триумфальным, толпы скандировали его имя, женщины бросали цветы... но даже самые высокие гонорары сгорали в бездонном жерле набегающих процентов. А теперь Эспиноза, кажется, начал терять терпение. Предложение Мерседес пришло в самый отчаянный момент. Десять тысяч реалов за интрижку с красивой женщиной — это казалось выгодной сделкой. Соблазнить донью Элену в отместку за какую-то старую обиду Мерседес? Что ж, не самое сложное испытание для того, кто регулярно смотрит смерти в лицо. Но теперь, когда он встретил Веронику... с ее чертовыми веснушками и этими глазами, которые, казалось, видели его насквозь... «Нет! — Диего стукнул кулаком по комоду так, что подпрыгнула бутылка с одеколоном. — У меня нет выбора. Кармен нуждается во мне. Я не могу ее подвести». Он подошел к зеркалу и внимательно посмотрел на свое отражение. Смуглое лицо с резкими чертами, подозрительно напоминающее физиономию цыганского разбойника с ярмарочных афиш. Разве что без серьги в ухе — хотя Лола не раз предлагала исправить это упущение. Тонкий нос с легкой горбинкой, который он ломал трижды. Первый раз в детской драке, второй — пьяным упав с телеги, и только третий — благородно, на арене. Выразительные брови, которые он с юности научился изгибать с точно рассчитанной дерзостью, примеряя образ великого матадора перед зеркальцем, украденным у Кармен. И эти проклятые непокорные кудри! Каждое утро он укрощал их с тем же упорством, с каким быки пытались его забодать. В его глазах, «пронзительных как клинок толедской стали» (так писали в газетах, и Рамон не упускал случая процитировать это в каждой таверне), сейчас читалась лишь глубокая усталость. Усталость человека, привыкшего рисковать жизнью ради славы и денег последние шесть лет. «Я должен сосредоточиться на Элене, — решил Диего, проводя рукой по непослушным волосам. — Использовать Веронику для того, чтобы вызвать ревность сестры — жестоко, но эффективно. — Он невесело усмехнулся своему отражению. — В конце концов, это всего лишь игра». Стук в дверь оборвал поток его мыслей. — Сеньор Торрес? — голос Мигеля звучал встревоженно. — К вам пришли. Это сеньор Эспиноза. Он настаивает… Диего выпрямился и медленно одернул жилет. Время сомнений закончилось. — Пусть поднимется, — ответил он. Через минуту в дверь постучали. — Войдите. Исаак Эспиноза вошел в комнату с видом хозяина положения. Его одутловатое лицо лоснилось от пота. В одной руке он держал трость с позолоченным набалдашником, в другой — кожаный портфель, стоивший, вероятно, больше, чем полугодовая аренда комнаты в «Корал дель Рей». — Сеньор Торрес, — Эспиноза слегка кивнул. — Какая удача застать вас в этот святой день. — Сеньор Эспиноза, — Диего жестом пригласил его сесть на единственное кресло, сам оставшись стоять. — Чему обязан удовольствием вашего визита? Эспиноза грузно опустился в кресло и аккуратно поставил на колени портфель. — Сроки, сеньор Торрес, — без предисловий начал он. — Проценты растут. А вместе с ними и мое нетерпение. Диего сохранял невозмутимость, хотя все сжималось внутри. — Я помню о своих обязательствах, сеньор Эспиноза. Апрельская ярмарка через неделю. У меня три выступления. Гонорары будут хорошими. — Хорошими, но недостаточными, — Эспиноза с притворным сожалением покачал головой. — С учетом процентов ваш долг теперь составляет… — Он открыл портфель и достал из него документ. — Восемь тысяч девятьсот семьдесят девять реалов. Диего едва сдержал проклятие, которое рвалось с языка. С прошлого месяца сумма выросла почти на пятьсот реалов! Он оперся рукой о комод, чтобы скрыть внезапную слабость в коленях. — Это невозможно! Мы договаривались о более разумных условиях. — Мы договаривались, что вы вернете деньги через шесть месяцев, — Эспиноза сузил глаза. — А прошло уже пятнадцать. Каждый день просрочки имеет свою цену, сеньор Торрес. Условия меняются, такова жизнь. Он извлек из портфеля еще один документ. — Я подготовил новый договор. Вы заплатите половину суммы в течение двух недель, или... — Или что? — Диего выпрямился, принимая стойку, которая заставляла даже самых свирепых быков дважды подумать, прежде чем атаковать. На лице ростовщика не дрогнул ни один мускул, лишь водянистые глаза сверкнули холодным блеском. — Или мне придется... передать ваш долг другим людям. Людям, которые не столь терпеливы, как я. — Он медленно сжал пухлую руку в кулак, словно что-то раздавил. — Знаете, сеньор Торрес, кости на самом деле удивительно хрупкие. Иногда хватает одного неудачного падения… или удара. А с переломанными ногами матадору сложно выступать, не так ли? И кто тогда позаботится о вашей больной сестре? Диего почувствовал, как горячая волна ярости поднимается изнутри, заполняя его до кончиков ногтей. Но годы на арене научили его контролировать эмоции. — Две недели, — спокойно произнес он, хотя внутри все клокотало от гнева. — Хорошо. Вы получите свои деньги. — Половину суммы, — уточнил Эспиноза. — С учетом новых процентов, которые набегут за эти четырнадцать дней. Вы же понимаете, деньги должны работать... как и люди. Он протянул документ с таким видом, словно оказывал величайшую услугу. — Подпишите здесь, будьте любезны. Кровью не обязательно, хотя... — он тихо рассмеялся собственной шутке. Диего взял перо, чувствуя его тяжесть в руке, быстро пробежал глазами документ. Условия кабальные, но выбора нет. Он поставил подпись с той же решительностью, с которой вонзал эсток в загривок быка. Эспиноза удовлетворенно кивнул, дождался, пока чернила высохнут, затем спрятал бумагу в портфель. — Не смею больше отнимать ваше драгоценное время, сеньор Торрес. Две недели. Не забудьте. Маноло будет... следить за вашими успехами. Он поднялся с кресла и направился к выходу, оставив Диего стоять посреди комнаты с ощущением, будто его внутренности превратились в камень. Когда дверь закрылась, Диего с яростью ударил кулаком по стене. Рука отозвалась болью, мелкая штукатурка посыпалась на пол. Пять тысяч реалов! Где, черт побери, он возьмет такую сумму за четырнадцать дней? Даже если все три выступления на ярмарке пройдут идеально, даже если президент корриды присудит все возможные трофеи — два уха, копыто и хвост — он получит максимум три с половиной тысячи. «Мерседес, — мрачно подумал он. — Только ее деньги могут спасти меня сейчас». Но цена этого спасения становилась все выше. Диего торопливо переоделся. Он не мог оставаться в четырех стенах, где все напоминало о долге и сделке с Мерседес. Ему нужно было движение, шум, жизнь — все что угодно, лишь бы заглушить барабанную дробь тревоги в висках. «Великий Диего Торрес, покоритель быков и женских сердец, — усмехнулся он собственному отражению, застегивая рубашку, — боится маленького толстого ростовщика». Спустя четверть часа он уже шагал по узкой улочке, направляясь к «Эль Ринконсильо». Там, в привычной атмосфере, среди поклонников и друзей, он сможет на время забыть о своих проблемах, о кабальном договоре, о долге, растущем как на дрожжах. В воскресный день таверна бурлила жизнью. Дубовые балки низкого потолка, почерневшие от векового дыма, нависали над пестрой толпой. За грубыми столами сидели матадоры и их квадрильи, ремесленники и мелкие торговцы, студенты и рыбаки. Гитарист в углу перебирал струны, наигрывая фламенко, а несколько завсегдатаев тихо подпевали, отбивая ладонями ритм. Когда Диего переступил порог, в таверне произошло то, что всегда льстило его тщеславию — повисла секундная тишина, а затем грянули приветственные возгласы: — Смотрите-ка, сам дьявол арены пожаловал! — Выпей с нами, Диего! Расскажи, как ты уложил того быка в Малаге! — За здоровье лучшего матадора Севильи! Диего улыбнулся своей коронной улыбкой — той, что приберегал для триумфального круга после удачного боя. Он коротко кивал, лавируя между столами, принимая хлопки по плечу как должное, ненавидя это внимание и одновременно нуждаясь в нем. В дальнем углу он с облегчением заметил знакомые лица — члены его квадрильи уже заняли свой обычный стол. — Наконец-то! — пробасил Мануэль. — Мы уж думали, ты решил провести весь день, распевая псалмы со своими новыми друзьями-аристократами. — Или в обществе какой-нибудь благородной сеньоры, — вставил Рамон, и его смуглое цыганское лицо расплылось в ухмылке. — Как там донья Элена? Все так же холодна, как мрамор в соборе? Хавьер молча подвинулся, освобождая место. В квадрилье он был тем, кто мало говорил, но метко бил, будь то бандерильями или словами. Молодой Пепе вскочил с восторженным выражением щенка, увидевшего любимого хозяина: — Садись, маэстро! Я принесу тебе самого лучшего вина! — Сиди, Пепе, — Диего жестом пригвоздил его к стулу. — У тебя еще целая жизнь впереди, чтобы бегать за выпивкой для всяких болванов. Хозяин и так пришлет мне вина. В этом заведении я еще никогда не платил за первый стакан. — Да и за второй тоже, — хохотнул Мануэль, подкручивая усы. — Хорошо быть знаменитым — везде бесплатная выпивка и доступные женщины. — А еще вездесущие газетчики и толпа, готовая смешать тебя с дерьмом при первой ошибке, — тихо отозвался Диего, но его слова утонули в шуме таверны. Пожилой хозяин действительно вскоре возник будто по волшебству, с кувшином в руках. — Для Диего Торреса и его верной квадрильи! За счет заведения. Пусть Дева Мария хранит вас всех на следующей корриде и отведет рога от ваших смелых сердец! — Ее благословение нам понадобится с этими проклятыми быками из стада Миуры, — заметил Рамон, разливая вино по стаканам. — Апрельскую ярмарку всегда открывают самыми свирепыми чудовищами. Помните того черного дьявола в прошлом году, что прикончил трех лошадей? — И одного пикадора чуть не отправил к праотцам, — добавил Мануэль, потирая плечо. Диего сделал глоток, чувствуя, как вино прокатывается по горлу, разгоняя кровь и размягчая скованные тревогой мышцы. Здесь, в этом прокуренном углу, среди людей, делящих с ним арену и опасность, он мог ненадолго забыть о долгах, ростовщиках и интригах с аристократками. — Я слышал, что для первой корриды выбрали шесть быков из лучшего стада, — взволнованно произнес Пепе. — Говорят, один из них, по кличке Торнадо, убил двух волов и покалечил погонщика. — Слухи, Пепе, — усмехнулся Хавьер. — Владельцы всегда преувеличивают свирепость своих быков, чтобы поднять цены и привлечь публику. — Как бы там ни было, надо устроить так, чтобы мне достался именно этот Торнадо, — сказал Диего, делая еще глоток. — Чем опаснее бык, тем слаще триумф. «И тем больше шансов, что все проблемы решатся сами собой, одним точным ударом рога», — пронеслась непрошеная мысль. — И больше денег, — практично заметил Рамон. Диего кивнул, подсчитывая в уме. За хорошее выступление с опасным быком президент может выделить премию вдвое больше обычной. Но даже это не покроет пяти тысяч реалов. А если еще добавить «новые проценты», упомянутые Эспинозой... Он отхлебнул вина, заливая арифметику, от которой начинала болеть голова. — Ты слишком много думаешь, маэстро, — заметил Хавьер, прищурив свои наблюдательные глаза. — А ведь сегодня воскресенье. Давай оставим мысли в покое хотя бы на одну ночь. Диего благодарно улыбнулся и поднял стакан: — За воскресенье без мыслей и понедельник без последствий! — провозгласил он.