Часть 9 — Грехи и молитвы

Веронику разбудили солнечные лучи, пробивающиеся сквозь занавески. Она не спешила открывать глаза, цепляясь за сладкое пограничье между явью и сном, когда мгновения вчерашнего вечера еще казались такими яркими и живыми. Она все еще чувствовала тепло его ладони на своей талии. В ушах звучал его голос — густой, с бархатистыми нотками. Она помнила, как колотилось сердце, когда он вел ее в танце. И как его пронзительные глаза смотрели на нее — внимательно, глубоко, словно видели что-то особенное, скрытое от других. «Диего», — беззвучно шевельнулись ее губы. Она открыла глаза и уставилась в лепной потолок. Утренний свет заливал комнату золотистым сиянием, придавая всему сказочный вид. Таким же сказочным казалось то, что происходило между ней и Диего. Когда на арене она бросила ему кольцо — это был безумный порыв, мгновенное помутнение рассудка. Но вчера на приеме... вчера все было иначе… Стук в дверь вырвал ее из сладостных размышлений. — Сеньорита Вероника? — послышался голос Марии. — Пора вставать. Донья Консуэла спрашивала о вас. Скоро все будут готовиться к мессе. — Да-да, уже встаю, — Вероника торопливо откинула одеяло. Мария вошла с подносом, от которого поднимался аромат горячего шоколада. Поставив его на столик, горничная решительно распахнула шторы. Яркий свет хлынул в комнату, заставляя Веронику зажмуриться. — Какое чудесное утро! — воскликнула Мария. — Сегодня собор будет забит до отказа. — Наверное... — Вероника рассеянно отхлебнула шоколад и тут же обожгла язык. — Мария, а ты... ты когда-нибудь была на корриде? Лицо горничной озарилось лукавой улыбкой. — Конечно, сеньорита! В Севилье даже монахини ходят на корриду. Особенно когда выступает Диего Торрес. Кстати, весь город только и говорит о вчерашнем приеме у маркиза. Говорят, Торрес с вами танцевал. У Вероники вспыхнули щеки. — Он танцевал не только со мной, — пробормотала она. — Может, и так… — Мария пожала плечами, отворачиваясь к шкафу. — Какое платье изволите надеть для мессы, сеньорита? — Она провела рукой по нарядам. — Черное или темно-синее? Вероника окинула взглядом свои платья, и они вдруг показались ей ужасно простыми и старомодными. Привычное чувство досады кольнуло в груди. — Думаю, темно-синее, — сказала она. — И кремовую мантилью, пожалуйста. — Отличный выбор! Синий так оттеняет ваши глаза. А кремовое кружево освежит цвет лица. Сегодня почему-то особенно хотелось быть красивой. Ведь в соборе будет столько народа... А вдруг... Вероника не смела даже мысленно закончить эту фразу, но сердце уже предательски ускорило ритм. Она попросила Марию повторить вчерашнюю прическу: высоко уложить волосы и выпустить по бокам несколько прядей, хотя знала, что мантилья скроет большую часть шевелюры. Затем достала пудреницу, которой никогда не пользовалась днем, и старательно замаскировала веснушки. И наконец, пощипала себя за щеки и покусала губы, чтобы те стали ярче. — Сеньорита, вы сегодня словно расцвели! — Мария осторожно набросила ей на голову кружевную мантилью. Вероника замерла перед зеркалом. Кто эта незнакомка с прямой спиной и гордо поднятым подбородком? Куда делась скромная девушка из Монтельяно? В глазах отражения плясали искорки, которых она прежде не замечала. В дверь постучались. — Веро! Ты готова? — раздался голос Элены. Сестра появилась на пороге — воплощение элегантности в черной мантилье, как и подобало замужней даме. Она окинула взглядом Веронику и приподняла брови. — Ого! Кто-то сегодня решил затмить всех святых? — Не говори глупостей, — Вероника отвернулась, пряча румянец. — Я просто... хочу выглядеть подобающе. — Разумеется, — Элена мягко сжала ее плечо. — Только не забывай наш вчерашний разговор. — Да помню я, помню, — буркнула Вероника. — Вот и славно. — Сестра отступила на шаг. — Веро, милая, я желаю тебе только добра. Ты не знаешь Севилью так, как я. Здесь все не то, чем кажется на первый взгляд. — Я не такая наивная дурочка, как ты думаешь, — голос Вероники дрогнул от обиды. — Ох, дорогая моя, — Элена с грустной улыбкой покачала головой. — Знаешь, что говорят все наивные дурочки? Именно эти слова. Она взяла Веронику под руку, мягко направляя к двери. — Пойдем, карета ждет. Мама будет в восторге от твоего вида. Наверняка в соборе мы встретим кабальеро со вчерашнего приема. Тот же дон Хоакин — он просто глаз с тебя не сводил. Вероника кивнула, но мысленно она была далеко от дона Хоакина и прочих «подходящих» женихов. В ее грезах был только один мужчина — со смуглой кожей, темными цыганскими глазами и той особенной усмешкой, в которой одновременно читалась дерзость и нежность. Элена, словно угадав ее мысли, вздохнула и покачала головой. — Идем, Вероника. Сегодня воскресенье — день Господень. Время для молитвы и размышлений о своих грехах. — У меня нет грехов. — Вероника вздернула подбородок. — Пока нет. Но дьявол часто является нам в самом соблазнительном обличье… Их глаза встретились, и на мгновение повисла напряженная тишина. — Идем уже, — наконец сказала Элена, первой отводя взгляд. — А то опоздаем к началу службы. В холле их ждали остальные — Алехандро, собранный и невозмутимый, дон Фернандо, нетерпеливо постукивающий тростью, и донья Консуэла, нервно поправляющая мантилью. — Наконец-то! — воскликнула мать. — Вероника, дитя, ты сегодня... — она окинула ее оценивающим взглядом, — выглядишь… мило. Кремовое кружево тебе к лицу. *** Севильский кафедральный собор встретил их прохладным полумраком и приглушенным гулом голосов. Вероника застыла на пороге, ошеломленная. Величественные колонны уходили в бесконечность, теряясь где-то под сводами. Солнечные лучи, пробиваясь через витражи, бросали на пол россыпь рубиновых, лазурных и янтарных осколков. Вдалеке за колышущимся морем голов мерцал огромный золоченый алтарь, сияющий от сотен свечей. — Впечатляет, правда? — произнес Алехандро. — Знаешь, что сказали каноники, когда построили собор? «Мы создали нечто столь грандиозное, что заставит потомков считать нас безумцами». — И они были правы, — пробормотала Вероника, глядя на монструозный орга́н, чьи трубы золотым частоколом вздымались к небесам. — Тише! — прошипела мать. — Мы в доме Божьем. Они заняли свои места среди других аристократов в первых рядах. Вероника заметила несколько знакомых лиц со вчерашнего приема — дона Хоакина, графа де Агилара, Антонио и Мерседес де Монтеверде. Все обменивались натянутыми улыбками и сдержанными кивками — высший свет не забывал о приличиях даже перед алтарем. И тут Вероника увидела его. У колонны бокового нефа стоял Диего Торрес. Строгий черный костюм сидел безупречно, темные волосы были аккуратно зачесаны назад. Лишь косичка матадора и горделивый разворот плеч выдавали в нем человека арены. Вероника судорожно вцепилась в молитвенник, боясь, что все заметят, как у нее дрожат руки. — О, смотри-ка, — шепнула Элена, наклонившись к ней. — Наш герой решил замаливать грехи. Интересно, какие именно? Те, что уже совершил, или те, что только собирается? — Элена! — прошипела Вероника. — Что «Элена»? Просто любопытно. Гляди, как все на него пялятся. Наш Торрес умеет произвести впечатление даже в церкви. Словно услышав свое имя, Диего повернул голову. На мгновение их взгляды встретились, и Вероника ощутила, как все замирает внутри. Он чуть заметно кивнул и снова отвернулся к алтарю. — Ну вот, — прошептала Элена. — Теперь ты покраснела так, что затмеваешь витражи. Мама, если заметит, устроит тебе допрос инквизиции. — Хватит шептаться, девочки! — шикнула донья Консуэла. — Священник выходит. Орган грянул вступительный аккорд, торжественный и мощный. Прихожане поднялись, готовясь к началу мессы. Вероника бездумно повторяла заученные с детства жесты, но мысли ее метались, как птицы в клетке. О чем он молится? Вспоминает ли вчерашний танец так же, как и она? И почему даже здесь, в доме Божьем она не может думать ни о чем, кроме этого опасного, притягательного человека? «Прости меня, Господи, — беззвучно шептали ее губы, пока священник начинал службу. — Прости за то, что в Твоем храме мое сердце принадлежит не Тебе, а ему. Прости и помилуй мою грешную душу». — ...Если правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну, — голос священника звучно разносился под сводами, но слова проплывали мимо Вероники, как далекий гул. В голове билась одна мысль: Диего здесь. В нескольких шагах. Дышит тем же воздухом, слушает те же слова об искушении и грехе. Она украдкой глянула на него во время освящения даров. Когда зазвенел серебряный колокольчик, и священник воздел руки над хлебом и вином, матадор опустился на колени с таким благоговением, которого она не ожидала увидеть. Он не просто склонил голову, но и трижды ударил себя в грудь — не показное, отрепетированное движение, а искреннее признание своей греховности перед лицом святыни. Когда священник поднял гостию, Диего медленно перекрестился и замер, погруженный в молитву настолько глубоко, что, казалось, весь мир перестал для него существовать. Вероника вдруг поняла, как мало она знает о нем. Да практически ничего, кроме его славы на арене и ходящих по городу сплетен. Каков он на самом деле, этот человек, который столь бесстрашно встречает разъяренного быка и так смиренно преклоняет колени? Какие тайны хранит его душа, способная на такие контрасты? Какая боль или надежда привела его к этому алтарю? Служба подошла к концу. Прихожане начали расходиться, шурша одеждой и обмениваясь светскими любезностями. Вероника невольно искала глазами Диего, но он словно растворился в толпе. — Ты его ищешь? — Элена наклонилась к ее уху. — Кого? — Не притворяйся. Твой матадор уже ушел. Наверняка спешит в какую-нибудь таверну. — Он не мой... — начала Вероника, но осеклась. — Конечно, не твой. — Элена взяла ее под руку. — Такие мужчины принадлежат только арене. Идем, карета ждет. Выходя из прохладной тени собора под яркие солнечные лучи, Вероника глубоко вздохнула, словно пробуждаясь от сна. Голуби взлетали и кружились над площадью, колокола звонили, возвещая окончание мессы, уличные торговцы расхваливали свой товар. Семейство остановилось, ожидая, когда кучер подгонит карету. Вероника щурилась от слепящего света, поправляя мантилью. Вдруг краем глаза она уловила движение. Обернулась — и сердце ухнуло куда-то вниз. В десятке шагов от них стоял Диего, беседуя с Антонио де Монтеверде. В этот миг матадор тоже заметил ее и, извинившись перед Антонио, двинулся к ним. Походка у него была особенная — мягкая, но уверенная, как у большого кота. — Дон Алехандро, — он поклонился главе семейства, затем обратился к остальным. — Дон Фернандо, донья Консуэла, донья Элена... сеньорита Вероника. Ее имя прозвучало иначе — теплее, интимнее. И Вероника почувствовала, как вспыхнули щеки. — Сеньор Торрес. — Алехандро выдержал холодно-вежливый тон. — Признаться, удивлен видеть вас здесь. Надеюсь, утренняя месса принесла вам утешение. — Воскресная месса — долг каждого христианина, дон Алехандро, — ответил Диего. — А мне особенно повезло — сегодня нет корриды, и я могу отдать должное Господу без спешки. Не смея поднять глаз, Вероника услышала, как хмыкнула мать. Повисла неловкая тишина, но тут ее нарушил жизнерадостный голос отца: — Похвально, молодой человек! Вот это по-нашему! Настоящий испанец чтит и Господа, и традиции! А уж как вы с быками управляетесь — загляденье! Талант от Бога! — Ваша похвала — большая честь для меня. — Диего склонил голову. — Я лишь скромный ученик великих мастеров прошлого. — Мастеров? — не удержалась донья Консуэла. — Вы называете мастерством убийство божьей твари ради потехи толпы? — Дорогая! — одернул ее отец. Но Диего уже отвечал, и в его голосе не было обиды — лишь спокойная убежденность: — Я понимаю вас, сеньора. Мои мать и сестра тоже не одобряют мое занятие. Но позвольте заметить — для меня коррида не потеха. Это поединок, где человек и зверь встречаются на равных. Игра, где ставка — жизнь. С обеих сторон. Он посмотрел на Веронику. Их взгляды встретились — и мир вокруг словно исчез. Остались только его глаза цвета крепкого кофе, в которых плясали золотые искорки. В них таился огонь, непохожий на легкомысленный флирт салонных кавалеров — это было пламя настоящей страсти, неукротимое и обжигающее. — Философия и поэзия не меняют сути, — резко заметила Элена, разрушая очарование момента. — Для быка итог всегда один. — Не всегда, донья Элена, — мягко возразил Диего. — Порой бык проявляет такую отвагу и благородство, что президент корриды дарует ему помилование. И тогда бык уходит с арены живым. Он станет производителем, будет передавать свою храбрость потомкам. — Весьма... познавательно, — сухо заметил Алехандро. — Но нам действительно пора. Вот и карета подъехала. Однако дон Фернандо не спешил расставаться с Диего: — Постойте-ка! Молодой человек, а вы будете выступать на Апрельской ярмарке? — Да, сеньор. Вторник, суббота и воскресенье. — Превосходно! — просиял отец. — Мы просто обязаны быть там! Маркиз де Вальдес как раз пригласил нас в свою ложу. Донья Консуэла побагровела, готовая взорваться возмущением, но Алехандро ее опередил: — Это очень любезно со стороны маркиза. Мы с удовольствием присоединимся. Диего поклонился, и на этот раз его взгляд задержался на Веронике чуть дольше. — Для меня будет честью выступать перед вами, сеньоры. Обещаю вам незабываемое представление. И тут Вероника услышала свой собственный голос — тихий, но удивительно твердый: — Я буду молиться, чтобы Господь хранил вас на арене, сеньор Торрес. Все замерли. Мать втянула воздух так громко, что спугнула голубей. Но Диего... Диего смотрел на нее так, словно она подарила ему весь мир. — Ваши молитвы, сеньорита Вероника, станут моим самым надежным талисманом. Он отступил, давая дорогу к карете. Вероника ощущала на себе материнский взгляд — тяжелый, как надгробный камень, — но упрямо держала голову высоко поднятой. Что-то треснуло в ней за эти дни. Старая, робкая Вероника осталась в Монтельяно. Здесь, в Севилье, родилась другая. Сидя в карете, донья Консуэла не выдержала: — Немыслимо! Этот... этот мясник смеет разговаривать с нами как равный! — Он был безупречно вежлив, мама, — Вероника сама удивилась уверенности в своем голосе. — Вежлив?! — мать аж задохнулась. — Дитя мое, неужели ты не понимаешь? Он сын погонщика быков! Простолюдин! А строит глазки благородным сеньоритам! — Зато он набожен, — неожиданно вступился дон Фернандо. — Это похвально. И он прав — коррида священна для каждого настоящего испанца. — О каком священном может идти речь, папа? — поморщилась Элена. — Только Бог может быть священным. А не... кровавая бойня. — Милая моя, — Алехандро погладил руку жены, — коррида древнее христианства. Это часть нашей истории, нашей души. Ее можно не любить, но нельзя не уважать. Вероника прижалась щекой к бархатной обивке кареты. Мимо проплывали залитые солнцем улочки, дома сверкали ослепительной белизной. А в ушах все звучал его голос. И эти глаза... Господи, эти глаза! В них была такая глубина, такое жаркое обещание запретного счастья... «Что бы сказала мама, — с неожиданным озорством подумала она, — если бы узнала, что от одного его взгляда у меня подкашиваются колени?» Спор в карете продолжался, но голоса родных становились все глуше, словно доносились из-под воды. Вероника погрузилась в свои мысли, в это новое, пьянящее чувство. Оно напоминало головокружение от высоты — страшно и восхитительно одновременно. Она будто стояла на краю пропасти, зная, что один неверный шаг — и полетишь вниз. Но что если внизу не гибель, а полет? Что если это и есть настоящая жизнь?