Глава 12 — Хмель и благоразумие

Вероника проснулась с первыми лучами солнца. Ночь выдалась беспокойной — сны как осколки разбитого зеркала мелькали в голове: арена, сверкающий «костюм огней», темные глаза Диего, выхватывающие ее из толпы. Приподнявшись на локтях, Вероника окинула взглядом свою комнату в особняке сестры. Изящная мебель красного дерева, зеркало в позолоченной раме, тисненые обои цвета слоновой кости — все это великолепие, принадлежащее миру Элены, почему-то душило ее. С каждым вдохом нарастало непривычное чувство: будто что-то дикое и непослушное, долго дремавшее в глубине ее сердца, пробудилось и рвалось на свободу — за пределы этой безупречной клетки, за границы той жизни, которую для нее предрешили другие. «Что со мной происходит? — думала Вероника, рассеянно пропуская между пальцами шелк ночной сорочки. — Неужели встреча с Диего так изменила меня? Или это Севилья с ее атмосферой? А может, я просто устала жить как тень собственной сестры?» Ей вдруг стало нестерпимо душно в этой комнате, в этом доме, полном условностей и ожиданий. Почти бессознательно она накинула кружевной пеньюар, наспех пригладила волосы и выскользнула за дверь. Раннее утро окутало особняк полумраком и тишиной. Слуги только начинали свой день, и Вероника легко избежала нежелательных встреч, неслышно ступая по коридору. Она тихонько спустилась по лестнице и на мгновение задержалась у парадного портрета Элены. Сестра смотрела с полотна с той же отточенной улыбкой, с которой встречала гостей, а во взгляде читалось спокойствие человека, ни на миг не сомневающегося в правильности выбранного пути. Через заднюю дверь Вероника вышла в сад. Утренняя прохлада обняла ее плечи, заставив поплотнее запахнуть пеньюар. Апрельское солнце еще не набрало силу, и сад казался зачарованным, застывшим между явью и сном. Тихо журчал фонтан, капли росы дрожали на лепестках роз, а воздух был напоен пьянящим ароматом жасмина. Вероника брела по дорожке, упиваясь редким моментом свободы. Здесь, в утреннем саду, не было ни блистательной Элены, ни матери, чтобы в очередной раз указать на ее недостатки, ни потенциальных женихов, оценивающих ее как товар. Здесь она могла быть просто собой — Вероникой. Не кроткой овечкой, безропотной девицей на выданье, а живой женщиной с пробуждающимися желаниями и бьющимся сердцем. Она свернула на боковую тропинку, ведущую в укромный уголок сада. И вдруг замерла, словно налетев на невидимую преграду. На каменной скамье, в тени старой оливы, спал человек. Диего Торрес. В глаза сразу бросилось отсутствие сюртука, что в светском обществе считалось почти неприличным. Жилетка была нараспашку, в расстегнутом вороте рубахи поблескивал серебряный крестик и виднелась смуглая грудь. Правую руку, небрежно свесившуюся со скамьи, покрывала засохшая кровь, темно-бурые пятна расползлись по манжету сорочки. Шляпа валялась под лавкой, непослушные черные кудри торчали во все стороны, придавая матадору одновременно юношеский и дикий вид. Вероника застыла, не решаясь ни приблизиться, ни отступить. Сердце колотилось где-то в горле. Первая судорожная мысль — позвать слуг — промелькнула и тут же исчезла. Вторая — незаметно вернуться в дом и притвориться, что ничего не видела — показалась постыдной. Она сделала осторожный шаг вперед, и сухая ветка хрустнула под ее туфелькой, разорвав тишину. Диего тут же открыл глаза. Их взгляды встретились, и Вероника ощутила, как по телу пробежали мурашки. Первую секунду в его глазах читалось лишь растерянное недоумение человека, не понимающего, где он и как сюда попал. Спустя мгновение его взор сфокусировался на Веронике, и брови удивленно поползли вверх. — Сеньорита Дуарте? — резко выпрямившись, выдохнул Диего. Вероника стояла, не в силах пошевелиться. Утренний воздух вдруг показался слишком холодным. Она машинально запахнула накидку и лишь тогда осознала, насколько неподобающий у нее вид: растрепанные волосы, босые ноги в домашних туфлях, тонкая ночная сорочка, едва прикрытая пеньюаром. Впрочем, неподобающий вид был у них обоих. — Что вы делаете в нашем саду, сеньор Торрес? — наконец выдавила она, пытаясь придать голосу строгость доньи Консуэлы, но слыша, как предательски дрожит каждый слог. Диего провел рукой по лицу, словно стирая остатки сна, и его смуглая кожа загорелась странным румянцем. Он попытался встать, но покачнулся и с глухим стоном опустился обратно на скамью. — Прошу прощения, сеньорита, — пробормотал он, отводя взгляд. — Я... я не должен был здесь находиться. Впервые Вероника видела прославленного матадора таким — растерянным, уязвимым, лишенным той звенящей уверенности, которая, казалось, была его второй натурой. От этого контраста что-то дрогнуло в ее душе. — Вы ранены, — заметила она, кивнув на его окровавленную руку. Диего взглянул на свою ладонь с таким удивлением, словно видел ее впервые. — Это... это пустяк, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Кажется, порезался о шипы на вашей ограде. Не самое умное решение — перелезать через нее. В иных обстоятельствах Вероника непременно отступила бы, позвала слуг, возможно, даже Алехандро. Но что-то в поникшей фигуре Диего, в его неприкрытом смущении, заставило ее сделать шаг вперед. — Как вы вообще здесь очутились? — спросила она, смягчая тон. Диего наконец поднял на нее глаза. — Если честно, сеньорита, я сам не вполне понимаю, — с обезоруживающей прямотой произнес он. — Вчера вечером я... Я был в таверне с друзьями. Выпил… немного больше обычного. Помню, как бродил по улицам... думал о многих вещах. А потом... — он развел руками и поморщился от боли в поврежденной ладони. Вероника ощутила, как краска приливает к щекам. Все ее воспитание, все правила, вбитые матерью, кричали, что следует немедленно развернуться и уйти, возмущенно поджав губы. Но какая-то новая, незнакомая часть ее существа восставала против этих оков. — У вас похмелье, — констатировала она, произнося слово, которого барышня из хорошей семьи не должна была даже знать. Диего издал короткий смешок. — Сеньорита Дуарте, — сказал он, и в его голосе послышались нотки того Диего, которого она видела на арене. — Вас, должно быть, шокирует и возмущает мое появление здесь. Я понимаю. Но знаете... я никогда не притворялся кем-то иным. Я тот, кто я есть. Не благородный кабальеро. Не аристократ. Просто человек, который иногда совершает глупости. — Например, засыпает в чужих садах? — иронично спросила она. Он снова хрипло рассмеялся. — Признаю, это не самая мудрая привычка. — Его голос стал тише, интимнее. — Не знаю, как объяснить... иногда меня тянет к местам, где я быть не должен. Вероника почувствовала, как слабеют колени, когда его глубокий, чувственный голос произнес эти слова, а темный взгляд на мгновение замер на ее губах. По позвоночнику пробежала волна жара, смешанная с ледяным ознобом. И она вдруг отчетливо поняла, что стоит на опасной грани, за которой нет пути назад. — Вам нужно уйти, — торопливо сказала она. — И как можно скорее. Если вас здесь найдут слуги или, не дай Бог, мой зять... Диего кивнул, признавая правоту ее слов. Он поднял шляпу, отряхнул от земли и налипших травинок и нахлобучил себе на голову. — Конечно, — он снова попытался встать, на этот раз успешно, хоть и покачивался, как молодое деревце на ветру. — Сеньорита Вероника, я приношу свои глубочайшие извинения за это вторжение. И прошу вас... — Я никому не скажу, — быстро ответила она, угадав его просьбу. — Вам нужно идти. Через сад к боковой калитке. Она не запирается. Диего кивнул и, бросив на нее последний долгий взгляд, пошел в указанном направлении. Вероника уже собиралась вернуться в дом, когда услышала звон посуды из кухонного крыла. Особняк просыпался. Звякнуло ведро о каменный пол, раздались приглушенные голоса служанок, скрипнула дверь черного хода — утренняя рутина набирала ход. Вероника замерла, осознав, что Диего вряд ли успеет покинуть имение незамеченным. Садовник Педро вот-вот начнет свой обход, горничные выйдут вытряхивать ковры, а кухарка отправит кого-нибудь собирать свежие травы. Матадор, пересекающий сад в помятой одежде, вызовет не просто скандал — это разрушит репутацию всей семьи. — Сеньор Торрес!  — она кинулась вслед за Диего. — Постойте! Он обернулся. — Что случилось? — Слуги скоро выйдут, — торопливо зашептала она. — Вас непременно заметят на главной аллее. Идемте, я покажу другой путь. Диего колебался лишь долю секунды, затем кивнул. — Я доверяюсь вам, сеньорита Вероника. Она повела его вдоль живой изгороди, подальше от главных садовых дорожек. Утренняя роса намочила подол пеньюара, но сейчас это было последнее, что ее беспокоило. У пышной розовой арки им пришлось резко остановиться — на аллее показалась коренастая фигура садовника. Вероника замерла, чувствуя, как леденеет кровь — если он их увидит, к вечеру весь дом, а то и вся Севилья будет гудеть от сплетен. Не давая себе времени на раздумья, она потянула Диего за рукав. В последний момент они успели шмыгнуть за арку. Диего вдруг пошатнулся — ночные излишества явно давали о себе знать. Вероника инстинктивно подхватила его под локоть, ощутив твердые мускулы под тонкой тканью рубашки. Они стояли так близко друг к другу, что она чувствовала тепло его тела. Запахи, исходящие от Диего, должны были бы оттолкнуть благовоспитанную сеньориту — перегар, пролитое вино, терпкий мужской пот. Но вместо отвращения она испытала странное, почти интимное чувство близости. Это был запах настоящей, неприукрашенной жизни, так непохожей на стерильный аромат лаванды и ванили, наполнявший комнаты сестры. — Подождем, пока он пройдет к оранжерее, — прошептала она. Диего смотрел на нее в упор — так внимательно и пронзительно, словно пытался что-то прочесть в ее лице, решить для себя какую-то загадку. В утреннем свете, его глаза казались не карими, а темно-янтарными с зеленоватым отливом. Золотистые прожилки расходились от зрачков как лучи солнца, пронизывающие лесную чащу. Он вдруг улыбнулся — не той триумфальной усмешкой, которую демонстрировал на арене, а какой-то удивительно мягкой, почти застенчивой улыбкой, обозначившей ямочку на щеке. — Сеньорита Дуарте, вы... — он запнулся, подбирая слова, — вы необыкновенная женщина. Не уверен, что заслуживаю вашей помощи. — Разумеется, не заслуживаете, — ответила Вероника, пытаясь скрыть смущение за напускной строгостью. — Но, видите ли, мне не хочется объяснять зятю, почему в его саду спит пьяный матадор. — Справедливо, сеньорита, — усмехнулся Диего. — Но вашу доброту я запомню дольше, чем сегодняшнюю головную боль.  Педро, что-то напевая себе под нос, неторопливо двигался по аллее, срезая по пути увядшие розы. Диего и Вероника застыли, глядя друг на друга. Ее ладонь все еще крепко сжимала его предплечье. Его дыхание, пахнущее хмельными парами, касалось ее щеки. Садовник прошел мимо, даже не взглянув в сторону арки. — Полагаю, сегодня я не в лучшей форме, — признался Диего. — Поверьте, сеньорита, не так я представлял себе нашу следующую встречу. Вероника не смогла сдержать улыбки, которая сама собой расцвела на ее губах. Ей следовало бы испытывать возмущение, стыд, страх — но вместо этого она чувствовала странное, пьянящее возбуждение. — А как представляли? — почти кокетливо спросила она. — В более... героическом свете, — со смешком признался он. — Может быть, спасая вас от разъяренного быка. Или, по крайней мере… — он критическим взглядом окинул свою помятую одежду, — не выглядя так, будто меня пожевала корова, и не спотыкаясь о каждый куст в вашем саду. — Боюсь, в этом районе Севильи разъяренные быки встречаются нечасто, — с неожиданной для себя легкостью парировала Вероника. — Тем не менее, опасности подстерегают повсюду, — его улыбка стала шире, обнажая крепкие белые зубы. — Особенно для юных сеньорит, которые прячут в садовых беседках подозрительных мужчин. Вероника внезапно поняла, что они шутят и улыбаются друг другу, в то время как на ней лишь пеньюар и ночная сорочка, а на нем — измятая одежда с окровавленным рукавом. Абсурдность ситуации поразила ее, и она прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться. — Что же там, в вашем Монтельяно, такое особенное, что вырастило столь храбрую сеньориту? — спросил Диего, все еще улыбаясь. — Там нет ничего особенного, — неожиданно серьезно ответила она. — Может быть, именно поэтому. Он кивнул, и в этот момент Вероника почувствовала, что он действительно ее понимает. Не притворяется из вежливости, а глубоко, по-настоящему. Будто он каким-то образом прочитал в ее душе то, что она сама едва осмеливалась признавать: ее жажду быть замеченной, стремление к чему-то большему, желание хоть раз в жизни выйти из тени сестры. Она вдруг ощутила себя обнаженной под его взглядом, и все тело охватил жар. Щеки запылали, кончики пальцев стали ледяными, а внутри что-то затрепетало, словно запертая в клетке птица. Чтобы скрыть бурное смятение чувств, Вероника выглянула из арки. Садовника нигде не было видно — лишь стайка голубей что-то клевала на гравийной дорожке. — Путь свободен, — совладав с дыханием, сказала Вероника. — Идемте, я провожу вас до калитки. Они выскользнули из-за арки, и направились по узкой тропинке, петляющей между кустами жасмина и олеандра. Вскоре они достигли дальнего уголка сада, скрытого самшитом и старыми апельсиновыми деревьями. Здесь пряталась небольшая калитка, почти неразличимая под покровом плюща. — Вот, — Вероника осторожно отвела заросли в сторону, открывая потемневшую деревянную дверцу. — Она ведет в переулок, там в это время никого не бывает. Диего кивнул, но не торопился уходить. Он нервным движением поправил свою помятую шляпу, затем снял ее совсем и покрутил в руках, словно пытаясь собраться с мыслями. — Сеньорита Вероника, — начал он. — Я не знаю, как выразить свою благодарность. Вы могли бы позвать слуг, сообщить дону Алехандро... выставить меня безумцем и бродягой, каковым я, по сути, и являюсь. — Он провел рукой по взъерошенным волосам. — Но вместо этого вы рискуете своей репутацией, спасая мою никчемную шкуру. — Моя мать сказала бы, что я безрассудна. Сестра — что наивна, — тихо произнесла Вероника, и впервые эта мысль не вызвала у нее стыда. — Но сейчас здесь только я... и мои собственные решения. Диего склонил голову в знак благодарности, густые черные ресницы на мгновение скрыли его глаза. Затем, после секундного колебания, он взял ее руку — нежно, едва касаясь кончиками пальцев — и поднес к лицу. Но вместо формального поцелуя, он прижался к ней лбом в странном, почти языческом жесте. Вероника замерла, ощущая жар его влажной от испарины кожи, чувствуя, как его дыхание ласкает ее запястье. — То, что я сделал — непростительно, — продолжил он, медленно отпуская ее руку. — Я поставил под угрозу вашу репутацию и репутацию всей семьи. Если бы меня обнаружили здесь, в таком состоянии... — он покачал головой. — Почему вы пришли сюда? — спросила Вероника, удивляясь собственной смелости. — На самом деле. Диего отвел взгляд, словно не мог смотреть ей в глаза. — Я не помню точно. Но знаю, что думал о вас. Возможно, хотел увидеть вас... услышать ваш голос. — Он невесело усмехнулся. — После трех кувшинов вина в голову приходит всякая блажь. Он замолчал, и Вероника могла поклясться, что слышит его сердцебиение. Или, может быть, это ее собственное сердце стучало так громко? — Надеюсь, наша следующая встреча произойдет при более подобающих обстоятельствах, —  добавил он. — Я буду выступать на Апрельской ярмарке. Было бы честью для меня, если бы вы пришли посмотреть. — Возможно, — уклончиво отозвалась Вероника, хотя внутри уже знала, что обязательно будет там. Диего прочел ответ в ее лице и улыбнулся светлой, почти мальчишеской улыбкой. — До встречи, сеньорита Дуарте, — сказал он. Затем надел шляпу и расправил плечи, словно сбрасывая с себя усталость и хмель. Вероника толкнула скрипучую калитку, придерживая заросли плюща, чтобы они не цеплялись за его одежду. Диего помедлил на пороге и обернулся к ней в последний раз. — Спасибо, — с искренней благодарностью произнес он. Затем ступил в переулок и быстро зашагал прочь. Его силуэт уже растворился среди выбеленных солнцем домов, а Вероника все еще стояла у калитки, прижав ладони к груди. Этот Диего — с растрепанными волосами, в помятой рубашке со следами крови на рукаве — был совсем не похож на блистательного матадора, заставляющего толпу замирать от восторга. В чистом утреннем свете, без всего того блеска и величия, что окружало его на арене, он показался совершенно другим. Более человечным, более уязвимым... более настоящим. В воздухе уже витало предчувствие жаркого дня, но легкая прохлада все еще держалась в тени апельсиновых деревьев. Весенний ветер доносил далекий звон церковных колоколов. Севилья просыпалась, а вместе с ней просыпалась к новой жизни и Вероника Дуарте.