Глава 13 — Пленник собственной ловушки

Диего быстро шагал по переулку, удаляясь от калитки в садовой стене. Голова раскалывалась, словно по ней потоптался бык, во рту пересохло, а на языке остался мерзкий привкус пойла из «Эль Ринконсильо». Рука пульсировала от боли, будто в насмешку над его хваленой ловкостью. Великий тореро, неспособный перелезть через забор! Севилья просыпалась. Женщины направлялись к колодцам, торговцы со скрипом поднимали ставни лавок, стражники, зевая, возвращались с ночного дежурства. Несколько ранних прохожих узнали его и уставились с нескрываемым изумлением, а кто-то и с осуждением. Еще бы! Сам Диего Торрес, гордость Андалусии, шел в низко нахлобученной шляпе и одежде, будто побывавшей в заднице быка — великолепный повод для сплетен! Но куда сильнее внешнего позора его терзало воспоминание о том, что произошло в этом проклятом саду. Перед внутренним взором, как назойливый призрак, стояла Вероника — лихорадочный румянец, растрепанные волосы и эта неожиданная решимость в ее серых глазах. Стоило вспомнить о ее пеньюаре, как кровь бросилась в лицо, а следом и ниже. Полупрозрачный батист так предательски облегал ее фигуру, что не оставалось простора воображению. Стоя рядом с ней за розовой аркой, Диего невольно охватил взглядом все: и соблазнительные полукружия грудей, и затвердевшие от утренней прохлады соски, проступающие сквозь тонкую ткань. Ее талия казалась созданной для его ладоней, а плавные изгибы бедер пробуждали в нем жажду совсем иного рода, чем та, что мучила пересохшее горло. Эти образы вызвали столь недвусмысленную реакцию тела, что Диего пришлось остановиться и отвернуться к стене, делая вид, будто рассматривает кладку. Но, чертыхаясь, он понимал, что переживает нечто иное, чем обычная похоть, которую он так легко утолял в постели с Лолой. Жгучее желание смешивалось с каким-то непривычным чувством, от которого щемило в груди — странное, почти мучительное стремление не только обладать, но и оберегать это хрупкое создание с душой бойца. Проклятье, только этого не хватало! Диего надавил пальцами на раненую ладонь и сконцентрировался на боли, мысленно перечисляя имена всех быков, убитых им за последний год. Наконец, предательское возбуждение отступило достаточно, чтобы можно было идти дальше без риска стать посмешищем для зевак. «Какого дьявола именно она? — злился Диего, ныряя в тень акаций, чтобы избежать встречи со стайкой горластых торговок. — Ее сестра — настоящая красавица, от которой без ума вся Севилья. Почему же я не могу выбросить из головы эту девчонку?» Вероника была не похожа на женщин, которых он знал: ни на страстную Лолу с ее вульгарной красотой, ни на холеных аристократок, искавших в объятиях тореро острую приправу к пресной жизни. Но что-то в ней зацепило его, словно крючок бандерильи — болезненно и глубоко. Хотелось не просто овладеть ее телом, но и изучить все оттенки ее души. Вместе встречать невзгоды и радоваться простым вещам — свежему хлебу, теплу очага в зимний вечер, запаху апельсиновых деревьев после дождя... «Спустись на землю, дурень! — мысленно приказал себе Диего, выходя на оживленную улицу. — Вероника — всего лишь дорога к старшей сестре. Приманка для настоящей добычи». Солнце поднималось все выше, золотя терракотовые крыши и беленые стены домов. Диего ускорил шаг. Его лоб покрылся испариной и не только от жары — опьянение уходило, оставляя после себя жажду и муторную пустоту. Нужно привести себя в порядок, перевязать эту проклятую руку и, главное, придумать, как выполнить условия сделки с Мерседес до того, как истечет отпущенный Эспинозой срок. Пять тысяч реалов — половину долга — нужно отдать через четырнадцать… точнее, уже через тринадцать дней. А он до сих пор не продвинулся ни на шаг в соблазнении Элены. Вместо этого бродит пьяный под окнами ее сестры, теряя драгоценное время. Хиральда мелодично возвещала о восьми утра, когда Диего добрался до гостиницы. Колокольный звон, обычно приятный и успокаивающий, сегодня словно молотом бил по его больной голове. — Пресвятая Дева Мария! Дон Диего, что с вами случилось? — воскликнул Мигель, выскакивая из-за конторки. — Всего лишь слишком много вина и слишком мало благоразумия, — ответил Диего, стараясь не показывать, что каждое движение отзывается выстрелом боли в висках. — Ничего, что не смогли бы исправить крепкий кофе и сон. — А это? — Мигель кивнул на окровавленную руку. — Тоже «ничего особенного»? Вы подрались? Если кто-то посмел... — Посмел что? — криво усмехнулся Диего. — Оскорбить великого Диего Торреса? Нет, друг мой, эта рана... скажем так, дань моей глупости, а не чьей-то храбрости. Хозяин гостиницы покачал головой. — Если нужна помощь, только скажите. Моя жена отлично знает, как обрабатывать раны. — Спасибо, не нужно, — отрезал Диего, направляясь к лестнице. — И прошу, Мигель, никому ни слова. — Разумеется, дон Диего. Я могила! Комната, которую Диего снимал в «Корал дель Рей», была лучшей в гостинице — чертовски дорогой, непристойно роскошной и жизненно необходимой для поддержания репутации. Лепные потолки, бархатные портьеры, огромное зеркало в резной раме — все здесь кричало о статусе и деньгах. Деньгах, которых у него не было. Диего швырнул шляпу на стул и замер, увидев на комоде письмо от Кармен. В памяти всплыли прочитанные строки: «Дорогой Диегито, Лекарства, которые ты оплатил, действительно помогают…» Его маленькая сестренка обрела надежду на жизнь в горном санатории — том самом, что пожирал деньги быстрее, чем песок Маэстрансы впитывает кровь. Тяжело опустившись на край кровати, Диего закрыл руками лицо. В груди бурлила смесь гнева и стыда. Эта комната, эта гостиница, весь его образ жизни — яркая обертка для прогнившего нутра. Знаменитый Диего Торрес, отважный тореро, готовый смотреть смерти в глаза... вынужден играть в грязные игры Мерседес де Монтеверде, чтобы расплатиться с долгами. — Да сгорит все в аду! — сквозь зубы процедил он. Поднявшись, он подошел к умывальнику. Горло пересохло, а в рот словно набили песка. Схватив кувшин, Диего стал лихорадочно глотать воду, не заботясь о том, что часть ее проливается на рубашку. Утолив жажду, он без колебаний выплеснул остаток себе на голову. Холодные струйки потекли по лицу и шее, забираясь под воротник. Вода смывала грязь, пот и усталость, но не могла стереть мысли о Веронике, о ее полупрозрачном пеньюаре и серых глазах... — Думай об Элене, идиот! — пробормотал Диего. — Элена — твоя цель. Элена — деньги. Элена — спасение Кармен. Он взглянул на порез. Рана была длинной, но неглубокой — всего лишь напоминание о его ночном безумстве. Диего взял флакон дорогого одеколона — подарок одной из поклонниц — и щедро полил им порез. Жгучая боль прострелила руку, вызвав сдавленный стон. — Хорош герой, — хрипло произнес Диего, криво усмехаясь своему отражению в зеркале. — Великий матадор, готовый играть чувствами невинной провинциалки, чтобы угодить мстительной суке. Мать бы тобой гордилась. Но что еще ему оставалось? Эспиноза не станет ждать. «Если тебе переломают ноги, кто позаботится о твоей больной сестре?» Без ног матадор — никто. Нет выступлений, нет денег, нет лечения для Кармен. Почистив зубы, Диего опустился в кресло у балкона, глядя на просыпающуюся Севилью. Через несколько дней на Апрельской ярмарке снова начнется коррида, и публика будет боготворить его смелость, его грацию, его честь... Честь. Что за дурацкое слово? Что осталось от его чести, если он согласился на сделку с Мерседес? Если готов использовать Веронику, чтобы добраться до ее сестры. Он с силой сжал подлокотники кресла. Отвращение к самому себе переполняло его, но выбора не было. Он должен спасти Кармен. Должен выплатить долг. И если для этого придется стать мерзавцем... что ж, значит, так тому и быть. Поднявшись с кресла, он рухнул на кровать и закинул руки за голову. Под потолком лениво кружила муха, и ее монотонное жужжание сливалось со звуками просыпающегося города и шумом крови в ушах. «У тебя нет выбора», — повторял он себе, следя за полетом насекомого. Когда туберкулез едва не убил сестру прошлой зимой, Диего поклялся себе, что сделает все возможное, чтобы ее спасти. Он сомкнул веки, и перед ним снова возникло лицо Вероники — ее глаза, расширенные от удивления и испуга, когда она обнаружила его, пьяного и жалкого, в саду. Та неожиданная решимость, заставившая ее рискнуть репутацией ради человека, который этого не заслуживал. «Вероника... Вероника...» — имя отзывалось в мозгу как название одного из самых чистых и совершенных пассов в корриде. Так его назвали в честь Святой Вероники, которая, если верить церковникам, отерла лицо Христа своим платком на крестном пути. Это прием, когда матадор застывает неподвижно перед мчащейся громадой разъяренной плоти и смерти. Он стоит лицом к быку, совершенно спокойный, держа обеими руками капоте. И в тот момент, когда рога уже готовы вонзиться ему в живот, плавно поворачивает верхнюю часть тела, проводя плащ в медленном, почти ласкающем движении мимо себя. Малейшая ошибка — и ты труп. Здесь нужна не показная удаль, а абсолютная точность и полное владение собой, чтобы заставить смерть пройти буквально на волосок от тебя, но не коснуться. Чертова ирония. Девушка носит имя приема, который Диего выполнял сотни раз, заставляя публику замирать от восторга. Но сейчас он чувствовал себя не гордым тореро, а тем самым быком — слепо идущим за тканью, увлекаемым чем-то прекрасным и недостижимым. — Какой же ты болван! — вслух произнес он, резко открывая глаза. — Превратился в слюнявого поэта из-за девчонки, которую видел всего несколько раз… Причем в последний ты был пьян как свинья! Он горько усмехнулся своей сентиментальности. У него нет ни времени, ни права на глупые мечты. Он профессионал, который должен выполнить работу. Грязную работу, за которую хорошо заплатят. А работой сейчас было соблазнение Элены Дуарте, а не фантазии о ее младшей сестре. Диего сел на кровати, с силой потирая виски. Нельзя отступать! Слишком многое поставлено на карту. Вероника, несомненно, поддалась его чарам, что удивительно, учитывая, в каком состоянии она его нашла. И ее чувства можно — нет, нужно! — использовать для плана Мерседес. Нужно закрепить свой успех, пока рыбка не сорвалась с крючка. Он встал и решительно подошел к секретеру. Извлек из ящика лист бумаги, перо и чернильницу. Мельком взглянул на свои руки — покрытые мозолями, огрубевшие от капоте и мулеты. Руки не писателя, а бойца. Однако, время, когда эти руки не могли удержать перо, давно прошло. Он вспомнил, как совершенно неграмотным мальчишкой предстал перед Хосе Марией Хименесом, наивно полагая, что для тореро достаточно уметь обращаться с быком. «Эль Капа» рассмеялся ему в лицо. — Мальчик, тебя обдерут как липку, если ты не сможешь читать свои контракты. В моей квадрилье неграмотных не держу. Или выучишься читать и писать, или ищи себе другое занятие. Пришлось договориться со школьным учителем: уроки чтения и письма в обмен на помощь по хозяйству. До рассвета Диего колол дрова, таскал воду и чистил двор, а потом, руками, огрубевшими от работы, пытался удержать перо. Он ненавидел каждую минуту этих мучений! Его сердце разрывалось от зависти, когда за окном проносились беззаботные мальчишки, играющие с телятами или бесцельно слоняющиеся по улочкам. А он сидел, стиснув зубы, и выводил проклятые буквы, пока пальцы не сводило судорогой от напряжения. Но впоследствии, когда первый же импресарио попытался обсчитать его на треть гонорара, Диего был благодарен старому мастеру за науку. А несколько лет спустя, после того, как Антонио де Монтеверде представил его севильской знати, Диего понял: недостаточно быть героем на арене, если ты выглядишь шутом в гостиной. Речь и манеры аристократов оказались не менее коварными противниками, чем самый свирепый бык. Он хорошо помнил надменные улыбки Антонио и его друзей, когда те снисходительно поправляли его речь, подтрунивая над грубыми оборотами и «деревенским акцентом». Помнил, как Мерседес, откровенно забавляясь, говорила: «Мой дорогой тореро, если хочешь бывать в наших домах, тебе придется научиться выражаться менее... живописно». На свои первые крупные гонорары Диего нанял учителя изящной словесности. И вскоре понял, что умение красиво говорить куда важнее, чем носить самый дорогой костюм. Он до сих пор помнил с какой гордостью поймал удивление на лице Антонио, когда удачно ввернул цитату из Кальдерона в разговоре о чести. Теперь, сидя перед чистым листом, Диего пытался подобрать слова, которые заставили бы благовоспитанную девушку прийти на тайное свидание с малознакомым мужчиной. Перо зависло над бумагой, как эсток над загривком быка. Рука заметно дрожала — то ли от внутреннего смятения, то ли от вчерашнего вина. Диего зачеркнул слово «Сеньорита» и написал «Достопочтенная сеньорита». Нет, слишком напыщенно. Снова зачеркнул и вернулся к первому варианту. Затем глубоко вздохнул и начал писать сплошным текстом, время от времени останавливаясь, чтобы подобрать правильное выражение или вычеркнуть слишком вульгарный оборот. «Я не нахожу слов, чтобы выразить свою благодарность за Вашу помощь этим утром. Доброта, проявленная к человеку, едва знакомому Вам, тронула мое сердце. Простите мне мою дерзость, но с той минуты, как я увидел Вас на корриде, что-то изменилось в моей душе. Ваши глаза преследуют меня даже во сне, и я не могу думать ни о чем другом…» Не слишком ли прямолинейно? Диего вспомнил, как Мерседес морщилась от его «простецких выражений чувств». Но вычеркивать не стал и продолжил: «Понимаю, что моя просьба может показаться Вам неуместной, но я отчаянно нуждаюсь в возможности поговорить с Вами наедине…» Нахмурившись, он несколько раз перечитал последнюю фразу. «Наедине» могло прозвучать слишком интимно и испугать девушку. Он заменил его на «без свидетелей», потом на «тет-а-тет», но в конце концов остановился на «без посторонних глаз». «Если Вы окажете мне эту честь, я буду ждать Вас сегодня в полночь у той самой калитки, через которую Вы столь милостиво помогли мне бежать. Если же Вы решите не приходить, я пойму Вас и никогда более не потревожу своими просьбами…» Диего вспомнил, как Мерседес высмеяла одно из его ранних писем, называя его слог «достойным сапожника, вздумавшего писать сонеты». «Может, показать черновик тому писарю с площади Дуке? За пару реалов он исправил бы все огрехи», — пришло ему в голову, но эта мысль ужалила его гордость больнее разъяренной осы. Он зачеркнул «С глубочайшим уважением…» и написал: «С трепетом и надеждой Диего Торрес» Перечитав написанное, Диего скривился от собственной высокопарности и едва удержался от желания скомкать бумагу и швырнуть ее в угол. «Ваши глаза преследуют меня даже во сне» — Боже, какая пошлость! Когда это он превратился в слащавого поэтишку? Но переписывать Диего не стал. Черт с ним. Возможно, именно такие глупости и нравятся провинциальным барышням, мечтающим о большой любви. Он аккуратно переписал текст на чистовик, потряс бумагу, чтобы чернила быстрее высохли, после чего сложил листок треугольником и капнул на край расплавленным воском свечи. Ощутив внезапную слабость, Диего откинулся на спинку стула. Комната плыла перед глазами — последствия попойки все еще не отпускали его. Солнце поднялось выше, и его лучи осветили письмо. Вдруг захотелось разорвать эту бумажку на клочки и выбросить в окно, чтобы севильский ветер разнес их по всем закоулкам. План Мерседес. Долг Эспинозе. Жизнь Кармен. Все предельно ясно. Но почему же тогда его так мучает совесть? — К черту все! — процедил Диего. Он решительным движением схватил перо и крупно вывел имя «Вероника» на внешней стороне письма — буквы получились угловатыми и злыми, как шрамы от бычьих рогов. Оставалось найти Пепе Гонсалеса, мальчишку, смотревшего на него со слепым обожанием как на святого. Пепе ловок как кошка и может проскользнуть куда угодно, не привлекая внимания. Он отдаст письмо служанке, тайно работающей на Мерседес, а та, в свою очередь, найдет способ незаметно вручить его Веронике. Поднявшись на ноги, Диего надел куртку и сунул письмо за отворот, прямо у сердца. Странное ощущение охватило его — словно бумага обжигала кожу сквозь рубаху невидимым огнем. На мгновение почудилось, будто он слышит насмешливый голос наставника: «Запомни, мальчик, в корриде нет места сомнению. Сомнение — это смерть». А что сказал бы старик о том, что творится сейчас у него душе? О том, как он, Диего, убеждает себя, что просто следует плану ради спасения сестры, а на деле — все глубже увязает в болоте собственной лжи. О том, что под всеми слоями притворства таится правда, от которой ему некуда деться — он хочет увидеть Веронику не для того, чтобы использовать ее в чужой грязной игре. Он хочет увидеть ее ради нее самой. Услышать ее голос. Коснуться ее кожи. Увидеть свое отражение в ее серых глазах. И эта правда пугала его сильнее гнева Мерседес, сильнее, чем угрозы ростовщика, и даже сильнее рогов быка, несущегося прямо на него с опущенной головой.