подкроватный монстр, чудовище из шкафа, цветочная горечь

      Когда на запястьях начали расти орхидеи, Леа было чуть за семнадцать — она была кукольно-хрустальной, цветочной, с больной душой и простуженными костями. Тогда ей нравилось есть йогурт вперемешку со свежими ягодами, пить пропаренное в меду молоко, гулять допоздна, слушать сумеречную «TV Girl», грызть сухой Несквик и смотреть любительские порно-ролики. Тогда ей нравилось верить в то, что ее «нравится» она сможет разделить на двоих.        Тогда она не знала, что сама рыла себе могилу.        Когда на запястьях начали расти орхидеи, Леа была глупой — Бог Святой Отец и гороскоп в ежемесячном журнале «Cookie» не предупредили о том, что от смерти ее отделяет три года, тысяча прогорклых поцелуев и двести пятнадцать безуспешных попыток вырезать соцветия из вен.        А еще — куча компакт-дисков с аниме, синяки на бедрах-животе-ребрах-шее, венчики укусов вдоль линии плеча; засохшие в стакане цветы, наточенные лезвиями ножи, бельевая веревка для удушения; снимки 18+, сделанные на полароид, карандашные наброски, допросы полиции и одно недо-убийство.        И, конечно же, секс на камеру.        Оказалось, что совместная съемка порнороликов связывает людей сильнее убийства. Там, если постараться, крови можно пустить гораздо больше. Главное — знать, когда (как) остановить(ся).        Леа вот не знала — а если бы и узнала, то начала бы копать землю еще усерднее. 

***

      Каждый сам решает, как себя убить.        Можно воткнуть нож под кадык и попытаться вздохнуть. Можно перерезать вены, повеситься, запить таблетки снотворного коньяком, пустить газ и поджечь спичку. Это почти не больно и почти мгновенно. Это как почувствовать первобытный ужас всмятку с сожалением вместо воспеваемого архангелами небытия. Это как на самом деле почувствовать себя ничем.        Такая смерть — которая после вспышки жалости вызывает у людей концентрированное отвращение, — удивительно нелепа и слишком спокойна.       Леа хотела убить себя по-другому.        Красиво. Медленно. Так, чтобы растечься по булькающему асфальту скульптурным разводом, так, чтобы суметь прокатить предсмертную агонию по языку, распробовать ее и добраться до сладкого ядрышка. Раскусить. Пронзиться скрываемой болью сполна.        Впервые она задумалась об этом в шестнадцать: тогда ее нежного тела-цветка впервые коснулись мужские ладони. Не мальчишеские — у них они всегда потные и крохотные, как у эльфов, безобидные и сливочно-мягкие. Они пугливые воробьи, немного жалкие и неловкие, от них можно отбиться.        Ладони, которые касались ее, были другими. Они большие. Они способны вырвать из глотки трахею, выскоблить язык, выбить почки, разорвать девственность.        Согнуть, в конце концов, низвести ее дух до низа низов — нужно просто захотеть.        Самым страшным было то, что эта хищная опасность, похожая на лезвие ножа, таилась в тени романтичной заботы. Тут нужно поднять ногу выше, там — вытянуться сильнее, здесь — изящно повернуть голову. Это не то, о чем ты думаешь, ведь все прикосновения к бедрам и талии — только во благо. Я учу тебя правильному. Как взмахивать ладонью, как поворачивать голову, как раздвигать ноги. Чем дольше молчишь, тем больше шансы получить привилегии — разве с тебя убудет?        Леа думала: чем дольше она молчит, тем  больше шансы того, что однажды эти кипяток-ладони лягут ей между ног.       Леа думала: она наконец выберет способ (само)-убийства прежде, чем ее растлят.        Леа думала: как хорошо, что у нее хватает выдержки на фантазирование кровавого (само)-уничтожения.        Романтичнее всего было броситься под рельсы между вагонами поездов или вскрыть чужое солнечное сплетение скальпелем. Выковырять из поддона сгнивший ломтик солнца и понять: что и когда тебя осквернило?       Она бы заплакала, обрадовалась и пережевала бы его. Похоронила в саду или, например, под крыльцом своего дома. Воткнула бы в насыпь могилы свечу и отравилась бы запахом ладанного мяса.        Сделала бы это, если бы не была слаба.        Кейтаро был тем самым сновидением, живущим черничным сгустком под кроватью. Того, кого дети обычно венчают словом «монстр». Скользкий и до удивительного неуязвимый. Если пожалуешься на него взрослым, они скажут что-нибудь типа: «Прочитай молитву перед сном» или «Тебе просто почудилось, дурочка, монстров не бывает», потреплют по щеке и отправят восвояси. И ты потом понимаешь, что его как будто на самом деле и нет. Ты смотришь, прицениваешься, снова заглядываешь в подкроватную бездну, не видишь ни-че-го-шень-ки — и вот! — начинаешь сомневаться в собственной адекватности.        Так люди обычно и сходят с ума.        За этим выводом последовала мысль о самоубийстве. Ленивая и тягучая, как нагретый пятидесятиградусным (по Цельсию) солнцем гудрон. Такая, которая сначала кажется галлюцинацией знойного дня. Такая, которая парализует сознание, если пренебречь ею вначале. Такая, которая в момент ужаса врезается в висок осколком картечи и дробно взрывается.        Когда руки Монстра сжимают ее грудь, плавленные мозги не орошают гладкий паркет танцевального зала, яблоки не вытекают из глазниц по щекам вместо слез, черепные швы не расходятся, как мокрая бумага. Только колет шприцом мозг в районе затылка: лучше сдохнуть, чем терпеть это из раза в раз. Лучше сдохнуть, чем жить с гниющей кровью много-много-много лет после предполагаемо-потенциального изнасилования.        Совокупность — тринадцать часов непрекращающегося ужаса. Грудь, бедра, талия, шея, ягодицы, грудь, бедра, талия, шея, ягодицы, щиколотки, пальцы, грудь, бедра, талия, лобковые кости… Касания его кипяток-ладоней были как считалочка, которую складывает на ходу детсадовский сопливый ребенок, вечно сбивающийся с ритма. Ему кажется это забавным, он испытывает себя, желая понять: что нового можно придумать в надвигающуюся секунду и несколько оригинально это выйдет?       Для него это, мать его, обычная игра.        Совокупность — тринадцать часов, сложенные из трех месяцев промозглой осени, которая тухнет ободранным котом на коврике перед входной дверью. Совокупность — тринадцать литров пролитых слез, килограмм сломанных лезвий и пятьсот один взгляд на складной нож, лежащий возле домашнего телефона с поблекшей наклейкой с «телефоном Доверия».       Все это — как какая-то гребаная игрушечная мартышка, бьющая в тарелки и истерично кричащая «ха-ха! ха-ха! ха-ха!»; ты не знаешь, смеяться тебе или сердиться, поэтому просто валишься на ковер, мастурбируешь на смутный образ в голове, смотришь на свое отражение и начинаешь беззвучно плакать.        А потом — привыкать.        К прикосновениям. К вываливающимся зрачкам и косым взглядам. К тишине за окном и в квартире. К мыслям о красивой смерти — бесславной, но красивой.        Иногда они — ну, мысли, — тонули в песнях, редких порезах и сладких грезах. В такие дни о слове-вывернушке «дициус» думалось чуть меньше или не думалось вовсе. Леа полюбила инди-поп, психоделический рок, сухой Несквик (чтобы не толстеть), поздневечерние прогулки — и возненавидела мир.        Однажды она вывела черным спиртовым маркером на груди «ULTRAVIOLENCE», на спине — «GIRL», чуть ниже — «WHORE». Люди пялились, но в этом и была вся соль: Леа хотела, чтобы на нее пялились. Хотела, чтобы ее услышали. Но заметил ее только престарелый полицейский, который попросил больше не надевать такую вызывающую вещь на улицу.        Смешно — в паре кварталах находился Кабуки-чё, но смутила их всех почему-то надпись на ее футболке и покрашенные в темно-бордовый губы. Типа они что, никогда не видели малолетнюю шлюху? Типа они реально с такими никогда не трахались?        В тот день Леа впервые попала в участок; причина крылась в небольшом: она сняла футболку прямо перед прифигевшим стариком и засветила черный кружевной лифчик. А еще порезы, выпирающие ребра, два выпяченных средних пальца, пережеванный местной дворнягой бок и крик «сколько я пальцев показываю, придурок?»       Несправедливо, что из всего ею продемонстрированного все заметили только ее торчащие сквозь ткань соски и пальцы, сложившиеся в форму члена.        Несправедливо, что дядя, забравший ее оттуда после, смотрел так разочарованно.        Несправедливо, что вместо того, чтобы рассказать им всем о том, что ее хотят изнасиловать, она молчала, получая жестокий выговор за развратное поведение.        Итог: если она пойдет с заявлением в полицию, на нее кинут пренебрежительный взгляд и отошлют прочь фразой «сама виновата», как ребенка, пожаловавшегося на ночной кошмар — законы жанра всегда банальны и предсказуемы.        Один из них был известен всем: подкроватный монстр выигрывал — до тех пор, пока из шкафа не вылезало чудовище. 

***

      Когда выцветший февраль сменил дождливый март, на запястьях Леа прорезались первые цветы. Накануне вены сильно посинели: они кровоточили изнутри, чесались, превращаясь в побеги соцветий. Было больно, пеклó. Кожа расходилась, плавилась, как сыр в микроволновой печи, из открытых ран сочилась кровь вперемешку с цветочным соком. Не алая, как раньше, а темно-розовая, вспененная, как горячая вишневая настойка.        Леа попробовала ее на вкус — солено-сладкая, сбрызнутая солью конфета. Она запила сладкость и бурлящее в горле отчаяние горячим молоком, обезболивающим, почесала кровоточащие лунки и легла спать.        На следующий день запястья цвели лепестками орхидей. Белыми, с тонкими фиолетовыми жилами. Красивыми и мягкими, бархатистыми. Они пахли едва-едва — такой ненавязчивый шелковый аромат, который бывает только в сновидениях. Как будто бы ненастоящий. Но это не как о пластмассе, а как об осколке грезы, оставшейся на реснице.        Hysteria floreus — недуг, который связывал двух случайных людей общей судьбой. Такая необычная, расползающаяся по телу цветами болезнь. Чем дольше отрицается предначертанная связь, тем гуще расцветают бутоны — на запястьях, ключицах, в мягких тканях внутренностей или глотке, к примеру; крохотно-смертоносные соцветия могут проклюнуться даже в мозгу и отравить всю кровь параличным ядом.        Поэтому болезнь. Как онкология — если не хочешь умирать так же, как любить подкидыша вселенной, даешь умельцам вырезать из себя серебром маленькое семечко возле сердца. С ним вместе — способность влюбляться, любить и влюблять (что-то вроде наказания за неповиновение). Лепестки увянут, сок в крови окислится, боль утихнет. В общем, клумба оцветет.        Леа тогда подумала: нихера это не романтично. Это страшно. Это страшнее, блять, чем разом потерять зрение, слух и голос, и навечно оказаться в кромешной темноте.         В тот вечер она впервые напилась — и, наверное, поэтому спутала чудовище из шкафа со своим самым желанным сновидением.  

***

      Случайная встреча с человеком перестает быть случайной, когда он оказывается твоим предначертанным.        Эта встреча что-то вроде изящно выстроенной мозаичными кусочками обстоятельств тропы. Красиво, режется; не зря — воля вселенной всегда отдавала вишнево-кровавым, ужасно-прекрасным.        В тот вечер на улице пахло гниющей весной и накатывающим с юго-запада дождем. Сезон еще не пришел, но волосы на руках вставали дыбом — тайное личное откровение, свидетельствующее о скорой перемене погоды. Или неудаче, к примеру. К жесткому такому проебу.        Леа откровение откровенно проигнорировала.       Она просто перевязала запястья бинтами, как неудавшаяся самоубийца, сунула в карман куртки накопленные деньги и хлопнула дверью квартиры. На холодильнике осталась висеть записка для дяди, все остальное было на своих местах: складной ножик поблескивал в темноте, наклейка с телефоном Доверия гнила на боку трубки. Как в фильме ужасов. В теории — самый лучший вечер для внезапного исчезновения, (само-) убийства или рытья могилы.        Токио постепенно темнел и загорался огнями — было контрастно. В уши тихо, будто с обратной стороны земли лилась «Cigarettes out the window». Мигали окна многоэтажек, с крыш капали остатки падших звезд, волосы магнитили провода — разбитой луны не было видно. Вдали завывали: сирена, кошка, ветер. Как талисманы-обещания скорого конца. Серийный убийца, вышедший на охоту, уже точил для нее свои ножи.       Леа стало плевать на это после пятого глотка сакэ. Горечь алкоголя разъедала обветренные губы, как кислота; гадкая, вяжущая щеки боль только сильнее распаляла желание потеряться в неведении.        Удивительно, но это чувство было пряничным. Голова, горячая и наполовину расплавившаяся в обычные дни, сейчас легко звенела; волочить собственное тело стало куда проще. Мир расплывался огнями-волнами, медленно втекал в глазницы китайской акварелью.        Захватывающе.        Бинты размотались — сами или нет, было неважно. Цветы в алкогольном угаре показались красивыми и нежными, будто фарфорово-вылепленными, влюбленными. Леа тоже влюбилась в них. Такая красивая безответно-ненастоящая любовь с непредвиденными последствиями. Очарование мгновения очаровало. Липкие от пива губы оставили на лепестках трепетно-вишнево-бальзамный поцелуй.       Сладко, как первый поцелуй.       Запах гнилых почек оставался невыносимым, но с каждым глотком горечи становилось теплее. Жар разрумянил тело, припек щеки и разум почти до хрустящей бисквитной корочки. Повалил на ближайший тротуар возле мигающего одной лампой комбини, размазал практически. Леа протерла потрескавшиеся губы ладонью, спасая их от сожжения. В теле горело все, даже глазные яблоки. Мир пульсировал, но он все еще оставался дружелюбен. Ярок. Зазвенело. Бутылка из-под сакэ — пустая и последняя, — покатилась к противоположному краю и затерялась в зарослях.        И все равно это было захватывающе.        Весна расцветала в легких гнилыми лепестками. На запястьях начали шевелиться цветы. Красиво и жутко. Так, будто внутри нее жило что-то еще. Кто-то еще. И этот кто-то чего-то отчаянно желал. Леа попыталась встать, но тело, казавшееся легким, отяжелело за какую-то гребаную секунду. Разум расходился по нитям, язык прикипал к мясному небу.        — Привет, — сказали сверху. Тихо и вкрадчиво — сначала Леа подумала, что с ней шуршит асфальт.         Она подняла голову и растерянно чихнула:        — Привет.        Первым (и самым правильным) желанием было закрыть ладонью его глаза. Или свои. Фосфор, кислота, сухой лед. Такая себе смесь. Взрывоопасная. Ядовитая. Разрушающая.        Вторым (и глупым, ошибочным до безобразного разложения) — протянуть ему руки и показать цветущие орхидеями запястья.        Третьего не было.        Пришлось выбирать своего убийцу.        Леа выбрала чудовище из шкафа лишь потому, что в чертах его лица она увидела собственное отражение.