Часть 1. Пять вечеров о Соне

Вечер первый Катя Позова является воплощением той самой женственности, что останавливает взгляды — высокая, с лебединой шеей и тонкими запястьями, она несла свою красоту легко, будто не замечая её. Лицо — овальное, с мягкими скулами, будто выточенными для того, чтобы ловить свет; большие, чуть раскосые глаза цвета тёплого янтаря смотрели то лукаво, то задумчиво, обрамлённые густыми ресницами, которые она даже не удосуживалась подкрашивать. Пухлые, будто вылепленные губы, естественно розовые, складывались то в задорную, то в загадочную улыбку, оставляя на щеках едва заметные ямочки. Русые, с золотистыми переливами волосы ниспадали мягкими волнами на плечи, словно только что уложенные ветром, а не щипцами стилиста. В каждом её движении читалась та самая небрежная грация, когда кажется, будто человек и не старается вовсе, а прекрасен просто по праву рождения. Этим вечером Катя, как обычно, разливала суп по тарелкам, когда Дима привел пятилетнюю Савину из садика. Девочка, впитавшая в себя все лучшее от отца и матери, ворвалась на кухню с горящими глазами. — Мам, ты не представляешь! — девочка запрыгнула на стул, не дожидаясь приглашения. — Сегодня у нас в группе появилась новенькая! — И что в этом такого? Дети постоянно приходят и уходят. - Дима, до этого мирно ковырявшийся в телефоне, поднял взгляд. — Пап, ты не понимаешь! — Савина склонилась над тарелкой, размахивая ложкой. — Она не такая, как все! — А какая она? - Катя улыбнулась, пододвигая к дочери хлеб. — Она… — Савина задумалась, подбирая слова. — Она как будто из другого мира. Теодор, их годовалый сын, в это время методично размазывал пюре по столу, но родители его уже не замечали — все внимание было приковано к Савине. — Она не играет с нами. Не смеётся. Не плачет. Даже если её толкнут, она просто отойдёт и продолжит своё. — Может, она просто стесняется? — предположил Дима. — Нет! — Савина тряхнула головой. — Она не стесняется. Она… не нуждается. — Не нуждается? — Катя переглянулась с мужем, отложив вилку. — Ты хочешь сказать, она не хочет дружить? — Не то чтобы не хочет… — Савина нахмурила лоб, впервые сталкиваясь с чем-то, что сложно объяснить даже взрослым. — Она просто… смотрит сквозь всех. Как будто мы для неё — картинки в книжке. — А ты пыталась с ней заговорить? Может, ей просто грустно. - Дима отложил телефон, подперев ладонью подбородок. Его голос стал мягче, заинтересованнее. — Пыталась! — девочка развела руками. — Я дала ей свою заколку — ту, с котёнком. А она посмотрела на неё… и отдала обратно. Без улыбки. Без «спасибо». Просто положила мне на ладонь и ушла. — А как её зовут? — Соня. — И что она делает, если не играет? — Считает. — Что считает? — Всё. Савина сделала паузу для драматизма. — Сегодня на прогулке она сидела в песочнице и говорила вслух: «Если разделить количество песчинок в этой куче на среднюю скорость ветра, то можно вычислить, сколько времени понадобится, чтобы весь песок разлетелся». — А воспитатели что говорят? - Катя задумалась. — Говорят, что она «особенная». — В каком смысле? — У неё аутизм. Тишина. Дима отложил телефон. Катя перестала помешивать чай. Даже Теодор замер с ложкой во рту. — Но это не значит, что она глупая! — быстро добавила Савина. — Наоборот! Она знает столько всего… — Например? — Она может умножать трёхзначные числа в уме. И знает, как устроены звёзды. — И… она с тобой разговаривает? - Катя медленно кивнула, будто подтверждая свои мысли. — Да! Только если я спрашиваю о числах. — Ну хоть что-то. - Дима хмыкнул, но абсолютно без злобы. — Она мне нравится. Я хочу с ней дружить. - Савина надула щёки. — А она хочет? - Катя погладила дочь по голове. — Не знаю. Но я попробую. Катя провела пальцем по краю стакана, задумавшись. В её глазах мелькнуло что-то тревожное — материнский радар уловил, что для ребёнка это не просто детская история. — Савина… Тебе страшно? — спросила она осторожно. — Нет. Но мне кажется, ей — очень. - Девочка покачала головой Дима обменялся с женой быстрым взглядом. Они оба знали — это не каприз и не фантазия. Их дочь столкнулась с чужой болью, и теперь им нужно помочь ей это понять. — Знаешь что? — он потянулся через стол, чтобы поправить Савине растрёпанные волосы. — Завтра мама зайдёт за тобой пораньше, и мы все вместе сходим в кафе. А по дороге ты расскажешь нам ещё про эту девочку. Хорошо? — А можно с мороженым? — лицо Савины сразу прояснилось. Катя рассмеялась, снимая напряжение: — С двумя шариками. Но сначала — ужин. И спаси, пожалуйста, брата от его «картины» — она кивнула на Теодора, успевшего изобразить на столе абстрактный шедевр из пюре и компота. Вечер второй Звон колокольчика над дверью смешался с радостным визгом Савины, врывающейся в кафе первой. — Я хочу шарик клубничный и шарик фисташковый! — девочка прилипла носом к витрине, оставляя на стекле запотевший кружок. — И три порции ванильного в три креманки, пожалуйста. - Катя, поправляя сумку на плече, улыбнулась бариста. Они устроились у круглого столика у окна. Дима, скинув куртку на спинку стула, тут же достал телефон, но Катя легонько щёлкнула его по запястью: — Не-не, сегодня без этого. — Мам, мам! — Савина, не дожидаясь мороженого, подпрыгнула на стуле, так что её розовая юбка взметнулась, как пачка балерины. — Ты знаешь, что Соня не ест торт? — Совсем? - Катя, разворачивая бумажную салфетку, замерла. — Нет! — девочка так энергично тряхнула головой, что светлые волосы хлестнули её по щекам. — Она сказала... — Савина вдруг скопила серьёзное выражение лица, сложила ручки перед собой и нарочито взрослым голосом процитировала: — «Сахар — это пустые калории, не имеющие пищевой ценности». Дима, как раз подносивший ко рту стакан с водой, резко закашлялся. Лёд забренчал, несколько капель упали на скатерть. — Она... что? — он вытер ладонью подбородок, глаза округлились. — Это пятилетка так говорит? В этот момент официант поставил перед ними хрустальные креманки. Савина тут же запустила в свою ложку, но Катя мягко придержала её руку: — Подожди, давай разберёмся. Ты сказала, она не ест сладкое вообще? — Нет! — девочка с силой воткнула ложку в шарик фисташкового, так что тот покатился по столу. — Она сказала, что глюкозу можно получать из фруктов! — Боже правый... - Дима медленно поставил стакан, провёл рукой по лицу, будто проверяя, не спит ли он. — А ещё! — Савина, смакуя момент, облизала ложку, оставив на кончике носа каплю мороженого. — Сегодня она отказалась рисовать! — Почему? - Катя машинально вытерла дочери нос салфеткой. — Потому что... — девочка встала на колени на стуле, оперлась локтями о стол и, сделав самое серьёзное лицо, процитировала: — «Искусство субъективно, а математика — нет». — Всё, я сдаюсь. - Дима стукнулся лбом о столешницу. — И что было потом? — Катя пододвинула свою порцию к дочери, понимая, что своей она уже не достанется. — Она достала книгу и стала читать. - Савина, не отрываясь, ковыряла ложкой в мороженом, оставляя в нём туннели. — Какую? — Дима поднял голову, в его голосе зазвучали нотки паники. — Про химию. Наступила пауза. Даже фоновая музыка — лёгкий джаз — вдруг показалась громче. — А ещё... — Савина вдруг понизила голос, оглянулась и шепотом добавила: — У неё есть ритуалы. — Какие? - Катя почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Девочка аккуратно расставила перед собой солонку, перечницу и сахарницу в идеально ровную линию. — Вот так. И если кто-то сдвинет... — она резко передвинула сахарницу, затем тут же вернула её на место, — ...она поправляет. — Это... - Дима глубоко вздохнул, откинувшись на спинку стула. — Сложно? — Катя закончила за него. — Но интересно! Я хочу её понять! - Но Савина уже снова сияла, размахивая липкой ложкой. В этот момент Теодор, до сих пор мирно жевавший свою порцию в детском стульчике, с размаху шлёпнул ладошкой по своему мороженому. Кремовая масса веером разлетелась по столу. — Ой... — прошептала Савина. — Ну что ж, по крайней мере, у нас тут всё субъективно. - Дима, глядя на этот хаос, вдруг рассмеялся. Катя, вытирая салфеткой размазанный крем, поймала взгляд мужа. В его глазах читалось то же, что и у неё — тревога, восхищение и какое-то новое, ещё не осознанное уважение к этой странной девочке, которая вдруг так взволновала их дочь. Савина звонко хлопнула в ладоши, а Дима лишь вздохнул, отодвигая от себя заляпанную салфетку. — Только ради этого, — он показал на дочь, — я готов терпеть даже химию. И пока Теодор с восторгом размазывал по столу остатки мороженого, а Савина взахлёб рассказывала про Соню, Катя смотрела в окно, где за стеклом медленно гасли вечерние огни. Где-то там была девочка, которая не ела торт и читала книги по химии. И почему-то ей вдруг стало очень важно узнать о ней больше. Вечер третий Кухня была наполнена ароматом запекающейся курицы и розмарина, когда Савина ворвалась в комнату, с хлопком захлопнув за собой дверь. — Мам! — её голос дрожал от возбуждения. Катя, помешивая соус на плите, обернулась, сразу заметив необычное выражение на лице дочери. Она приглушила огонь и вытерла руки о полотенце. — Что случилось, солнце? — Сегодня Соня сделала что-то... странное. - Савина, не снимая куртки, подбежала и ухватилась за край фартука. Дима, до этого копавшийся в ящике с инструментами, замер с отверткой в руке. — Опять химия? — спросил он, но голос его звучал уже не так легко, как раньше. — Нет. — Девочка сделала паузу, собираясь с мыслями, её пальцы нервно теребили молнию на куртке. — Весь тихий час... она сидела и шептала числа. Катя медленно опустилась на корточки, чтобы быть на одном уровне с дочерью. — Шептала? — она осторожно взяла Савину за руки. — Какие именно числа? Савина закрыла глаза, старательно воспроизводя услышанное: — «Пи равно три целых четырнадцать сотых...» — её голос стал монотонным, почти механическим, - «...скорость света — двести девяносто девять тысяч семьсот девяносто два километра в секунду...» Дима резко положил отверку на стол. Звук металла о дерево прозвучал неестественно громко. — Она... запоминает такие вещи? — его брови почти сошлись на переносице. — Да! — Савина открыла глаза и вдруг разжала кулачки, показывая, как Соня держала руки — ладонями вверх, пальцы слегка растопырены. — И если её перебить... — Что происходит, когда её перебивают? - Катя почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. — Она... — Савина сделала глубокий вдох, - ...начинает сначала. С самого начала. Точь-в-точь те же слова. — Как... — он замялся, подбирая слова, - "...как робот." - Дима провел рукой по лицу, оставляя на щеке темную полосу от машинного масла. Савина вдруг вспыхнула. Она резко вырвала руки из маминых и топнула ногой. — Она НЕ робот! — её голос сорвался на высокой ноте. — Она просто... другая! Катя потянулась к дочери, но та отшатнулась. В воздухе повисло напряжение. — Савина... — Катя говорила мягко, но твёрдо, — мы не говорим, что это плохо. Просто... это необычно. Дима подошёл ближе и опустился на одно колено. — Малыш, а она... — он осторожно положил руку на плечо дочери, - ...она когда-нибудь играет? Смеётся? Савина задумалась. Её пальцы снова нашли молнию на куртке, начали двигать её вверх-вниз. — Иногда... — наконец сказала она. — Когда думает, что никто не видит. Катя и Дима переглянулись. В этом взгляде было столько невысказанного — тревога, растерянность, но и что-то ещё... уважение к этой загадочной девочке, которая так захватила их дочь. Она быстро перевела взгляд на дочь, которая уже напевала, расставляя приборы к ужину. - «Просто другая», — повторила про себя Катя. Но в сердце её поселился маленький, настойчивый холодок. Вечер четвёртый Гостиная была залита тёплым светом настольной лампы, когда Савина влетела в комнату, с размаху плюхнувшись на диван. Пёсик-подушка выскользнул у неё из-под руки и шлёпнулся на пол. — Сегодня Соня рассердила Настю! — объявила она, запыхавшись, будто пробежала марафон. Катя медленно закрыла книгу, заложив пальцем страницу. Её брови чуть приподнялись — этот жест всегда означал: "Я вся внимание". — Что именно произошло? — она подвинулась, освобождая место дочери. Савина вскочила на колени, её крошечные ладони с размаху шлёпнулись по маминым щекам, фиксируя внимание. — Настя кричала, что её папа самый сильный на свете! — девочка надула щёки, изображая одногруппницу, — А Соня... В этот момент из кухни вышел Дима, вытирая руки о полотенце. На его футболке красовалось свежее пятно от соуса. — Опять ваша загадочная гений? — он швырнул полотенце на спинку кресла и плюхнулся рядом, отчего диван жалобно скрипнул. Савина, не отрываясь от рассказа, схватила папу за рукав: — Она сказала точные цифры! — девочка зажмурилась, старательно воспроизводя интонации подруги: — "Это невозможно. Максимальная мышечная масса для мужчины его возраста позволяет поднять не более 200 килограмм в жиме лёжа". Дима резко согнулся пополам, сдавленно фыркнув в ладони. Его плечи затряслись. — Ну и? — выдавил он, стараясь сохранить серьёзность. Катя метнула ему предупреждающий взгляд, но Савина, увлечённая рассказом, уже размахивала руками: — Настя аж раскраснелась! — она показала, как дрожали губы у девочки, — И заплакала! А Соня... Тут Савина внезапно замерла, приняв странно отрешённое выражение лица. Она выпрямила спину, сложила руки на коленях и совершенно ровным голосом процитировала: — «Твоя реакция нелогична. Я просто констатировала факты». Дима не выдержал. Его смех грохнул, как выстрел, заставив дрогнуть лампу на столике. Он схватился за живот, качаясь взад-вперёд: — Чёрт возьми... — он всхлипывал от смеха, — Мне она... о боже... она просто прекрасна! Катя прикусила губу. С одной стороны — картина действительно была комичной. С другой... — Савина, — она осторожно обняла дочь, — а Настя потом успокоилась? Девочка задумалась, крутя в пальцах край маминого свитера. — Да... Воспитательница дала ей конфету. — вдруг её лицо озарилось, — А знаешь, что сделала Соня? Дима, всё ещё всхлипывая, поднял голову: — Предложила рассчитать гликемический индекс этой конфеты? — Нет! — Савина топнула ногой, — Она молча положила перед Настей свою конфету. Без слов! Тишина повисла на три секунды. Даже часы на стене, казалось, затаили ход. Катя почувствовала, как в груди что-то ёкнуло. — Без слов? — переспросила она. — Угу. — Савина вдруг зевнула, устало потирая глаза, — Просто положила и ушла. Дима перестал смеяться. Он обменялся с Катей долгим взглядом. В его глазах читалось то же, что и у неё — смесь восхищения и какой-то странной, щемящей нежности. — Знаешь, что, — он внезапно подхватил Савину на руки, подбрасывая вверх, отчего та завизжала от восторга, — Завтра я пеку печенье. Двойную порцию. — Для Сони? — дочь замерла у него на руках, широко раскрыв глаза. — Для Сони, — подтвердил Дима, и в его голосе впервые прозвучала твёрдая уверенность, — Пусть считает в нём калории. Катя молча наблюдала, как муж несёт дочь в ванную, громко распевая дурацкую песенку про углеводы. Где-то на кухне звенела вода, и Дима фальшиво выводил: "~Глюкоза-а-а, моя радость~". А за окном, в тёмном небе, ярко горела одна-единственная звезда — ровная, точная и необъяснимо прекрасная в своей предсказуемости. Вечер пятый Кухня пахла корицей и свежезаваренным какао, когда Савина вошла, необычно тихо прикрыв за собой дверь. Она не бросилась, как обычно, к столу с криком "Я дома!", а медленно прошлёпала в носках по кафельному полу, её розовый рюкзак волочился по земле, оставляя мокрый след от вечернего дождя. Катя, помешивая ложечкой пенку в кружке, сразу заметила это молчание. Она повернулась, оперевшись бёдрами о столешницу, и почувствовала, как тёплая влага от чая просачивается сквозь джинсы. — Мам... — голос Савины прозвучал непривычно тихо. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, пальцы теребили край кофты. — Да, солнышко? — Катя отставила кружку, оставив ложку торчать в ней, как мачту. Савина подошла ближе, её глаза были опущены, но в них горел какой-то новый, взрослый огонёк. Она глубоко вдохнула, подняла голову и сказала чётко, будто репетировала это всю дорогу домой: — Я хочу пригласить Соню к нам. На кухне воцарилась тишина. Даже чайник на плите перестал потрескивать. Дима, до этого мирно жующий бутерброд у холодильника, замер с полным ртом. Крошки падали на его футболку, но он, кажется, этого не замечал. Катя медленно выпрямилась. — Ты... хочешь с ней дружить? — она произнесла это осторожно, как будто переступала по тонкому льду. — Да. - Савина кивнула так сильно, что её хвостики подпрыгнули. — Даже если... — Катя сделала паузу, подбирая слова, — даже если она не всегда отвечает тебе тем же? Девочка вдруг улыбнулась — той особой улыбкой, которая появляется, когда знаешь какой-то секрет. — Она отвечает, — прошептала Савина. — Просто... по-своему. Она подняла руку и показала: — Вчера, когда я упала с горки... Соня не подбежала, как все. Но она... — Савина сделала паузу, её пальцы сложились в воздухе, будто что-то держали, — ...она принесла мне мой шарф. Молча. Положила рядом. И ушла. Дима наконец проглотил бутерброд. Он медленно подошёл, оставив на столешнице след от влажных пальцев. — И что ты почувствовала? — спросил он неожиданно тихо. Савина задумалась. Её глаза метнулись к окну, где падал снег, потом обратно к родителям. — Что я для неё... не пустое место. Катя почувствовала, как что-то тёплое и огромное подкатывает к горлу. Она не стала сдерживаться — опустилась на колени и обняла дочь, чувствуя, как маленькое сердечко бьётся часто-часто под тонкой кофточкой. — Тогда, — Катя отстранилась, держа Савину за плечи, — давай пригласим Соню в гости. — Правда?! - Глаза девочки засияли, как два маленьких солнца. — Конечно, — Катя улыбнулась, чувствуя, как Дима кладёт ей на плечо тёплую ладонь. Он поднял бровь, но в его глазах читалось уже не сомнение, а любопытство: — Ты уверена? Катя посмотрела на дочь — на её распахнутые, полные надежды глаза, на этот новый, незнакомый ещё огонёк решимости. — Да, — она сказала твёрдо. — Мне тоже очень хочется с ней познакомиться. Дима вдруг фыркнул. А Катя в этот момент смотрела в окно, где снежинки танцевали в свете фонаря, и думала о том, как странно устроена жизнь. Всего неделю назад они жили своей обычной жизнью, а теперь... Теперь в их доме вот-вот появится девочка, которая считает звёзды и не понимает слёз. Девочка, которая уже изменила их дочь. И Катя вдруг поняла — она готова к тому, что эта встреча изменит их всех.