Часть 5. Всё тайное рано или поздно не укроется от глаз

Утро начиналось как медленный вальс — золотистые лучи солнца, словно нежные пальцы пианиста, перебирали кружевные узоры занавесок, отбрасывая на пол причудливые тени-отражения. Катя стояла у плиты, заворожённо наблюдая, как тесто для блинов дышит: пузырьки воздуха поднимались к поверхности, лопались, оставляя после себя крошечные кратеры, будто миниатюрные вулканы домашнего счастья. Аромат ванили, густой и сладкий, как детские воспоминания, смешивался с терпким запахом свежесмолотого кофе, а где-то между ними витал едва уловимый шлейф топлёного масла — тот самый, что превращал обычное утро в маленький праздник. Дима вошёл на кухню, поправляя манжету рубашки. Его пальцы — обычно такие уверенные, будто созданы для того, чтобы держать мир в равновесии, — сегодня слегка дрожали, выдавая внутреннее напряжение. — Кать... — он начал, беря чашку, над которой вился пар, похожий на призрачный шлейф воспоминаний. — Два месяца— это ведь всего шестьдесят дней. Ты уверена, что они... — голос его сорвался, словно споткнулся о собственные сомнения, — что они действительно готовы к этому? Катя аккуратно подцепила лопаткой край блина, наблюдая, как он медленно отстаёт от сковороды, обнажая золотисто-коричневую корочку — точную, как математическая формула, и тёплую, как объятие. — Вчера Мира сама сказала: «Если мы хотим быть частью вашего мира... то должны пройти знакомство целиком». — Катя повернулась к мужу, и в её глазах светилось что-то неуловимое — то ли упрямство, то ли безграничная вера. — Она даже попросила, чтобы Егор пришёл с ними. Впервые. Дима задумчиво провёл пальцем по краю чашки, оставляя на стеклянной поверхности след, который тут же исчезал, словно таял от тепла. — А если... — он замолчал, подбирая слова, будто боясь поранить хрупкую надежду, — если она просто пытается угодить тебе? Если это слишком рано? Если завтра она... — голос его стал тише, — закроется снова? Катя отложила лопатку и подошла ближе. Её пальцы, ещё тёплые от плиты, легли на его руку. — Ты помнишь, как я рассказывала тебе о том, как она в первый раз взяла у меня чашку? — спросила она, и в голосе её звучала мягкая настойчивость. — Дрожала так, будто держала не фарфор, а осколки собственного страха. А в прошлую субботу... — губы её дрогнули в улыбке, — она сама протянула руки за добавкой. И сказала «спасибо». Не «спасибо, что»... просто «спасибо». Наверху раздался топот маленьких ног — быстрый, как сердцебиение ребёнка перед долгожданным праздником. Савина ворвалась на кухню, словно луч солнца, прорвавшийся сквозь тучи: её светлые волосы растрепались, щёки горели румянцем, а глаза сияли так, будто в них отражалось всё утреннее солнце. — Они сегодня придут?! — выдохнула она, хватая со стола яблоко и откусывая его с хрустом, который казался симфонией детской нетерпеливости. — Через час, — ответила Катя, снимая с плиты последний блин — идеально круглый, золотистый, как монета из сказочного клада. — И да, я испекла те самые. С яблочной начинкой. Савина замерла с яблоком у рта, её глаза расширились. — Соне понравится! — воскликнула она, и в голосе её звенело торжество. — В прошлый раз она сказала, что соотношение кислотности и сладости в них «оптимально»! — тут же девочка скопировал серьёзный тон подруги, склонив голову набок и сложив руки, будто готовясь прочесть лекцию. Дима покачал головой, наблюдая, как дочь исчезает в коридоре с криком: «Я должна найти тот конструктор с мостами! Он идеально иллюстрирует принцип распределения нагрузки!». — Она действительно её обожает, — пробормотал Дима, и в голосе его звучало что-то между удивлением и нежностью. Катя положила руку на его плечо, чувствуя под пальцами тепло хлопка и напряжение, которое всё ещё не отпускало его. — А ты всё ещё боишься? — спросила она тихо. Дима глубоко вздохнул, и его грудь поднялась, будто пытаясь вобрать в себя все невысказанные тревоги. — Я не боюсь, — ответил он, глядя в окно, где первые лучи солнца превращали капли росы на траве в алмазные искры. — Я просто... не знаю, как быть с людьми, чьи сердца бьются в другом ритме. Катя подошла к окну, прислонилась лбом к прохладному стеклу. За ним разворачивался мир — зелено-желтый, мокрый от росы на редких травинках, что дышали жизнью даже этой поздней осенью, бесконечно нежный в своём утреннем пробуждении. — Может быть, в этом и есть смысл? — прошептала она. — Не искать общее... а учиться любить разное. И где-то в доме, в комнате Савины, уже звенел смех — чистый, как первый весенний ручей, предвещающий, что этот день станет началом чего-то нового. Звонок в дверь прозвучал с безупречной точностью — ровно в одиннадцать, будто кто-то сверялся не с обычными часами, а с пульсом самой Вселенной. Катя замерла на мгновение, чувствуя, как ладонь её непроизвольно тянется к сердцу. Глубокий вдох — и фартук с вышитыми васильками (те самые, что Мира однажды назвала "оптически гармоничными") уже поправлен. Дверь открылась, впуская поток утреннего света, и — Они. Мира стояла на пороге, залитая солнцем, и Катя вдруг осознала, что видит её впервые по-настоящему. Не ту сжатую тень из парка, не осторожного зверька у школьных ворот — а женщину. Сиреневое платье мягко обволакивало её хрупкие плечи, шевелясь при каждом дыхании, как лепестки на ветру. Рыжие волосы рассыпались по плечам медным водопадом — и в них, Катя поклялась бы, искрились солнечные зайчики. — Мы... пришли, — прошептала Мира, и её пальцы сжали ремешок сумки с такой силой, что кожа вокруг костяшек побелела, обнажая голубоватые прожилки вен. Рядом, вытянувшись в струнку, стояла Соня — живая математическая теорема в платьице с геометрическим принтом. Её глаза методично сканировали прихожую, и Катя физически ощущала, как в этой маленькой голове идёт расчёт: "Площадь — 5,8 м². Высота потолков — 2,7 м. Коэффициент освещённости — недостаточный для чтения без дополнительных источников света." И за ними... Егор. Он возник в дверном проёме, как внезапное решение сложного уравнения — высокий, с тёмными волосами, собранными в небрежный хвост (ровно 12 см длины, если верить внутреннему голосу Сони), и глазами цвета мокрого асфальта. В его позе не было ни напряжения, ни фальшивой развязности — только спокойная уверенность человека, знающего цену своим словам. — Спасибо, что пригласили, — сказал он, и в его голосе Катя услышала что-то неожиданное — тёплое, как старый дубовый паркет, прогретый летним солнцем. Она отступила в сторону, пропуская их в дом, и в этот момент из гостиной появился Дима — его широкая фигура заполнила дверной проём, и Катя заметила, как: 1. Плечи Миры дёрнулись вверх, будто натянутые струны. 2. Пальцы Сони начали быстро перебирать складки платья (три движения в секунду, ритмично, как метроном). 3. Егор почти незаметно выдвинул вперёд левую ногу — защитная стойка, Катя узнала её из курса самообороны. — Привет, — произнёс Дима, и его обычно бархатный голос звучал неестественно глухо, будто он боялся разбить хрустальную вазу тишины, висевшую между ними. — Я... рад вас видеть. Мира кивнула, но её взгляд упёрся в пуговицу на Диминой рубашке (перламутровая, диаметр 1,2 см — мысленно отметила Соня). Тогда Егор сделал нечто удивительное — он не обнял Миру, не стал говорить громкие слова. Просто положил ладонь ей на спину — ровно между лопаток, там, где, как знала Катя, у неё был шрам от падения в детстве. — Ты в порядке, — прошептал он, и эти два слова прозвучали как заклинание. И случилось чудо — Мира выпрямила спину, и её сиреневое платье колыхнулось, как волна, накрывшая берег. Она сделала шаг вперёд — первый из многих. В этот момент Савина ворвалась в прихожую, нарушая напряжение, как солнечный луч — оконное стекло. — Соня! — она схватила подругу за рукав, но тут же отпустила, вспомнив правило. — Идём! Я собрала конструктор по принципу ферменных мостов! Ты только посмотри на распределение нагрузки! Соня повернула голову с механической точностью. Её взгляд скользнул по лицу Димы, задержался на его бровях (густых, слегка асимметричных — правая на 3 мм выше), и вдруг... Дима вздрогнул. — Это... — начал он, но замолчал, будто споткнувшись о собственное удивление. Катя знала этот взгляд — так смотрят археологи, обнаружившие в земле нечто необъяснимое. — Что? — прошептала она. Но Дима лишь покачал головой, провожая взглядом Соню, которая уже следовала за Савиной, чётко выверяя каждый шаг (длина 35 см, интервал 0,7 секунды). Где-то в глубине дома раздался звонкий смех Савины, и Катя поймала себя на мысли: сегодня всё изменится. Не громко, не сразу — но необратимо, как поворот реки, нашедшей новое русло. Стол сиял, как маленькая вселенная — белоснежная скатерть (выстиранная с каплей лавандового масла, чтобы пахло, "как у бабушки в деревне"), фарфоровые чашки с едва заметной позолотой по краям (те самые, что пережили три переезда и рождение двоих детей), и в центре — ваза с ромашками, собранными сегодня на рассвете. Катя знала: их простые белые лепестки Мира назовёт "идеальным примером фрактальной симметрии". Мира сидела, выпрямив спину с почти военной точностью, но её пальцы вокруг чашки выдавали внутреннюю бурю — они обхватывали фарфор так бережно, будто это был не посудный сервиз, а древний артефакт, способный рассыпаться от неверного взгляда. — Ты... прекрасно готовишь, — прошептала она, откусывая микроскопический кусочек пирога. Её губы, бледно-розовые, без следов помады, дрогнули в подобии улыбки. Катя почувствовала, как что-то тёплое разливается у неё под рёбрами: — Спасибо. Это рецепт моей мамы. Она говорила, что секрет — в яблоках сорта "Голден". Не слишком сладкие, не слишком кислые... — она замолчала, заметив, как Соня резко подняла голову. — Соотношение теста и начинки оптимальное, — объявила девочка, её глаза сузились, будто она видела внутреннюю структуру пирога насквозь. — 30% теста, 70% начинки. Погрешность — не более 2%. Савина залилась смехом, от которого задрожали лепестки в вазе: — Видишь, мама! Ты готовишь как настоящий учёный! Может, тебе в лабораторию вместо кухни? Дима фыркнул, но Катя уловила, как его взгляд снова прилип к лицу Сони — изучающий, почти клинический. Он водил пальцем по краю тарелки, будто чертил невидимые схемы. Тишину нарушил звон ложечки о фарфор — Егор аккуратно подливал Мире чай, его движения были выверены до миллиметра: — Ты сегодня мало ешь, — прошептал он, и в его голосе звучало что-то между приказом и мольбой. — Вчера в фотосалоне ты пропустила обед. Мира покачала головой, но Егор уже клал на её тарелку новый ломтик — идеальный равнобедренный треугольник с золотистой корочкой. — Хорошо, — сдалась она, и в этом слове Катя услышала целую историю: ночные дежурства у кровати Сони, годы диет "только самое необходимое", привычку забывать о себе... Дима наблюдал за ними, его брови сдвинулись в знакомой Кате "детективной" складке: — Вы... давно знакомы? — спросил он, и Катя отметила, как он намеренно избежал слова "вместе". Егор отложил вилку с математической точностью — параллельно краю стола, ровно в 5 см от тарелки. Его серые глаза потемнели: — Со второго класса. Когда Мира... — он сделал паузу, доставая сигарету, но тут же спрятал её обратно в пачку, заметив взгляд Сони, — когда появилась Соня, я просто не мог... Мира резко вдохнула, её пальцы потянулись к рукаву — к тому самому месту, где, как знала Катя, прятался шрам. Не от падения. Не от случайности. Егор был быстрее — его рука накрыла её ладонь, крупная, с тонкими шрамами на костяшках (тех самых, что он заработал в четырнадцать, защищая её от хулиганов во дворе). — Мы справляемся, — закончил он, и в его голосе зазвучала та самая сталь, что держит мосты над пропастями. Дима кивнул, но Катя видела — он уже складывал пазл в голове: 1. Как Егор знает о рабочих обедах Миры? 2. Почему Соня так внимательно следит за сигаретами? 3. И главное... В этот момент Соня подняла голову и посмотрела прямо на Диму. Впервые. Гостиная встретила их мягким светом из окна — Катя специально наполовину задернула шторы, чтобы резкие лучи не раздражали Сонины глаза. Девочка тут же устроилась у окна, методично пересчитывая капли дождя на стекле ("37 на квадратный дециметр, интенсивность осадков — 8 мм/час"). Дима стоял у камина, неестественно прямой, будто его спину держала невидимая арматура. Он поймал взгляд Кати — "О чём говорить с человеком, который боится твоего голоса?" — и она едва заметно кивнула в сторону книжной полки. — Егор, ты ведь психолог? — Дима сделал шаг вперёд, сознательно уменьшая свою массивную фигуру. — Читал твою статью о посттравматической адаптации. Поразительная работа. Егор, поправлявший подушку за спиной Миры, замер. Его пальцы — удивительно мягкие для мужских рук, с коротко подстриженными ногтями (чтобы не оставлять царапин на хрупкой психике пациентов) — разжались. — Вы... читали мои работы? — в его голосе прозвучало неподдельное удивление. — Все три. — Дима улыбнулся, и Катя заметила, как он намеренно не показывает зубы — так улыбаются люди, знающие цену чужим фобиям. — Особенно впечатлила методика "тихого контакта". Мира, сидевшая на краю дивана (ровно в 40 см от Егора, как позже отметит Соня), подняла глаза. Впервые. — Он... разрабатывал её для меня, — прошептала она, и её пальцы перестали мять подол платья. — Когда я не могла выходить из дома. Катя почувствовала, как что-то горячее сжимает ей горло: "Он нарушил профессиональную этику ради неё. Рисковал лицензией. Стоял у закрытых дверей по шесть часов." — Это... благородно, — осторожно сказала она. Тишина. Егор медленно опустил руку на плечо Миры — ровно на 3 секунды, не больше. Точно рассчитанный терапевтический контакт. — Это была профессиональная необходимость, — он посмотрел на Соню, которая теперь измеряла линейкой (откуда она её взяла?!) расстояние между вазами. — Ни один учебник не подготовит к реальным пациентам. Дима вдруг рассмеялся — тихо, по-медвежьи: — Чёрт. Да ты святой человек, Егор. — Он потянулся к вазе с печеньем. — Жена сейчас мне устроит сцену ревности. Катя бросила в него салфеткой, но внутри что-то ёкнуло. Святой... Мужчина, который: 1. Знает цену каждому молчанию 2. Умеет ждать годами 3. Нарушает правила ради любви Мира вдруг зашевелилась: — Он... не святой, — её голос звучал хрипло, будто она давно не пользовалась этими словами. — Он просто... Егор. И в этот момент Соня подняла голову от своих измерений: — Коэффициент доверия между вами — 87%. Это выше среднестатистического. Тишина повисла на волоске. Потом Егор рассмеялся — искренне, до слёз. — Вот и диагноз поставили, доктор, — кивнул он Соне. И Мира... Мира расслабила плечи. Гостиная превратилась в лабораторию — Савина рассыпала по ковру разноцветные шарики от детского конструктора, которые под лучами закатного солнца выглядели как молекулы в луче электронного микроскопа. — Смотри, если соединить вот эти два, получится вода! — Савина с торжеством состыковала синий и два белых шарика, её пальцы испачканы в маркере, которым она подписала их "H" и "O". Соня сидела в идеально выверенной позе (спина под ровно 90 градусов к полу), её пальцы, тонкие и точные, перебирали красные шарики. — Неверно. — Она поправила очки (воображаемые, но движение было настолько естественным, что Савина автоматически скосила глаза к своему носу). — Ты не учла валентный угол. 104,5 градуса, а не 180. — А... что? Соня вздохнула так, как вздыхают профессора перед особенно тупыми студентами, но тут же принялась собирать конструкцию: — Кислород — центр. Водороды — здесь и здесь. — Её пальцы двигались с хирургической точностью, оставляя ровно 2 мм между шариками. — Это называется пространственная конфигурация. Савина уставилась на получившуюся объемную фигуру, её рот округлился: — Вау! Это как... как настоящая наука! — Это и есть настоящая наука, — поправила Соня, но Катя, притаившаяся в дверном проёме, заметила, как уголки её губ дрогнули — почти, почти улыбка. Егор подошёл бесшумно, как привык подходить к своим пациентам во время сеансов. Его руки, обычно такие выразительные на терапевтических сеансах, сейчас были спрятаны в карманах — сознательное самоограничение. — Она никогда не моделировала межличностные связи, — прошептал он, и в его голосе звучала вся боль психиатра, нарушившего клятву Гиппократа ради любви. — Даже на молекулярном уровне. Катя почувствовала, как в груди что-то переворачивается: — Они дополняют друг друга. Как протон и электрон. — Да, — Егор кивнул, и в его глазах отразилась вся периодическая таблица эмоций. — Твоя — учится структуре. Моя... учится тому, что связи могут быть прочными и гибкими. Дима, до этого молча наблюдавший, вдруг сделал шаг вперёд — неосторожный, слишком резкий. — Она... — его голос сорвался, — у неё твой взгляд, Егор. Когда ты говоришь о квантовой теории поля. Тишина повисла между ними, густая, как ртуть. Егор медленно вынул руки из карманов — обнажённые, беззащитные. — Орбитальные связи — странная штука. Иногда электроны приходят оттуда, где их не ждёшь. Катя почувствовала, как по её спине пробежали мурашки — не холодные, а жгучие, как химический ожог от внезапной истины. А на ковре Соня уже собирала бензольное кольцо, её пальцы выстраивали шестиугольник с уверенностью лауреата Нобелевской премии, а Савина смотрела на неё, как на самое прекрасное чудо науки. Дверь превратилась в линию фронта. Мира замерла на пороге — двадцать шесть лет, три из которых потратила на то, чтобы научиться добровольно заходить в чужие дома. Её сиреневое платье делало её похожей на случайно залетевшую бабочку — слишком яркую, слишком хрупкую для этого мира. — Спасибо... — голос её сорвался, и Катя вдруг с математической ясностью осознала: "Боже, она младше меня на пять лет. В её возрасте я только Савину родила." Катя протянула руку, но пальцы её сжались в кулак за сантиметр до Мириного плеча — так и не решившись нарушить невидимый защитный периметр. — До субботы? — выдохнула она. Мира улыбнулась — внезапно, по-девичьи, и на секунду Катя увидела ту девчонку, которой она могла бы быть: с сигаретой за углом общежития, с поцелуями в лифте, с глупыми сережками в виде молекулярных формул. — Суббота, — кивнула Мира, и в её голосе звенело что-то новое — почти надежда. Егор присел на корточки перед Соней (его колени хрустнули — слишком старые суставы для двадцатидевятилетнего), завязывая шнурки двойным узлом — "терапевтический приём для тревожных пациентов, чтобы не развязались. Отец. Это слово ударило Катю в солнечное сплетение, когда она заметила, как его большой палец автоматически проверяет, не жмёт ли ботиночек на детской ноге. Дима стоял у окна, сжимая в руке iPhone так, что экран затрещал под давлением. Его взгляд — обычно тёплый, медвежий — был остекленевшим, как у человека, внезапно ослеплённого вспышкой. — Пока, — выдавил он, и это прозвучало как выстрел. Соня повернула голову с механической точностью (ровно 37 градусов — позже он будет измерять этот угол в кошмарах). — До свидания, Дмитрий, — произнесла она, и случилось невозможное — голосовой тембр, интонационная каденция, даже эта едва заметная пауза перед именем... Это был он. Его собственный голос, вложенный в уста пятилетней девочки. Как если бы кто-то вырезал кусок его ДНК и слепил из него ребёнка. Дверь закрылась с тихим щелчком, но в воздухе остался запах — не духов, а чего-то медицинского, антисептического. Он всё ещё работает в больнице по ночам. Она до сих пор боится микробов. Дима стоял посреди комнаты, его дыхание было неровным, как у человека, получившего нож под рёбра: — Она... — его пальцы сжались в замок, костяшки побелели, — ...ей двадцать шесть, Кать. Двадцать шесть. Катя поняла без слов. Цифры висели в воздухе, как ядовитый газ: - Если Соне пять... - Если Мире двадцать шесть... - Тогда ей был двадцать один, когда... На кухне Савина громко смеялась, катая по полу шарики-атомы. Она ещё не знала, что её идеальная молекулярная модель вот-вот взорвётся. Дима уронил голову на руки, и его плечи затряслись в первом, сдавленном рыдании. Фарфоровая чашка в руках Кати издала звук, похожий на лопнувший нерв — тонкий, болезненный щелчок. По белоснежной поверхности побежала трещина, рассекая пополам аккуратно выписанную незабудку. — О чёрт... — прошептала Катя, машинально подставляя ладонь под подтекающее дно. Горячий чай обжёг кожу, но она даже не дрогнула. Дима стоял у окна, его спина была напряжена, как струна перед разрывом. Солнечный свет падал на него косыми лучами, превращая знакомый силуэт в нечто чужое и угрожающее. — Ты ведь видишь, да? — спросил он, не оборачиваясь. Голос его звучал странно — будто кто-то натягивал его голосовые связки, как проволоку. Катя медленно вытерла ладонь о фартук, оставляя на ткани влажный след в форме континента. — Вижу что? — она намеренно сделала голос плоским, обыденным. Дима резко развернулся. Его глаза — обычно такие тёплые, с морщинками от смеха — были пустыми и холодными, как экран выключенного телевизора. — Соня. Она... — он сглотнул, и его кадык дрогнул, как маятник, — она как две капли воды похожа на нашего Сергея. Катя почувствовала, как в голове что-то щёлкнуло — не больно, а странно, будто кто-то переключил тумблер в её сознании. — Что? — она засмеялась — коротким, нервным смешком. — Ты с чего вдруг... — Кать. — Дима сделал шаг вперёд, и его тень накрыла её, как волна. — Посмотри. По-настоящему посмотри. Она машинально потянулась к шкафу, доставая замену разбитой чашке. Руки её двигались автоматически, будто кто-то другой управлял её телом. — Они даже моргают одинаково, — продолжал Дима. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Эта манера прищуриваться, когда думают. Этот проклятый излом бровей. Катя вдруг вспомнила, как сегодня утром Соня разбирала конструктор — её тонкие брови сдвигались в той же сердитой складке, что и у... Нет. Она резко поставила новую чашку на стол, и фарфор звякнул, как колокольчик. — Ты говоришь ерунду, — её голос звучал слишком громко в тишине кухни. Дима молча достал телефон, пролистал галерею. На экране — фото с корпоратива три года назад: Сергей в чёрном пиджаке, подносящий ко рту бокал. Тот самый жест — мизинец чуть оттопырен, как у... Катя резко отвернулась. В глазах у неё вдруг запеклось, будто кто-то насыпал туда песка. — Ей двадцать шесть, Кать, — прошептал Дима. — Двадцать шесть. А Соне пять. Цифры повисли в воздухе, сложившись в уравнение, которое она отказывалась решать. Где-то наверху Савина заливисто смеялась, а треснутая чашка на столе продолжала сочиться тёмным чаем, как открытая рана. Кухня превратилась в зал суда. На столе лежали улики — листы бумаги, испещрённые Диминым нервным почерком, цифрами, стрелочками, вопросительными знаками, вскипевшими чернилами. Катя сидела напротив, сжимая бокал вина так, что хрусталь вот-вот мог треснуть под её пальцами. Алкоголь не касался губ — он был лишь декорацией, бутафорским атрибутом нормальности. Пункт первый: Генетический код Дима швырнул на стол фотографию. Сергей в чёрной водолазке, с гитарой на коленях, застывший в момент между куплетами. — Посмотри на эти чёртовы брови! — его палец вонзился в снимок, оставляя вмятину. — Этот излом под 32 градуса. Этот... этот взгляд, будто он видит матрицу мира. Катя машинально провела языком по пересохшим губам: — У половины музыкантов такой взгляд. — У половины музыкантов нет такого ребёнка! На фото Сергей щурился против софитов — точь-в-точь как Соня сегодня утром, разглядывая молекулярную модель. Пункт второй: Алгоритмы поведения Дима включил видео на телефоне. Кадры со съёмок: Сергей у доски, размашисто пишущий формулы рейтингов. — "Шанс успеха — 63%, потому что..." — голос его звучал из динамика, и Катя вздрогнула — интонации, паузы, даже этот жест — крутить ручку между пальцами... Соня за завтраком, объясняющая Савине процентное содержание сахара в варенье. Те же жесты. Тот же ритм. Катя вдруг вспомнила, как неделю назад Соня поправила очки — несуществующие. Точно как он. Пункт третий: Хронология преступления Дима разложил календарь. Красные круги — гастроли пять лет назад. — 21 год. Первый тур. Чикаго. Хьюстон. Москва. — Ты не можешь быть уверен... — Она училась в консерватории! На одном факультете с его бывшей! Катя вскочила, стул грохнул на пол. Винное озерцо расползлось по бумагам, растворяя чернила, словно её гнев мог стереть доказательства. — И что? Ты думаешь, она подкараулила его у гримёрки с пробиркой в руках?! Тишина взорвалась. Где-то наверху Савина во сне застонала, и звук этот пронзил ночь, как нож. Катя подошла к окну. В тёмном стекле её отражение дрожало — размытое, готовое рассыпаться. — Допустим... — голос её был едва слышен, — допустим, ты прав. Что дальше? Дима приблизился, но не осмелился коснуться. Его дыхание обжигало её шею: — Он должен узнать. — Должен?! — она обернулась, и в её глазах Дима увидел то, что заставило его отступить. — А если... если она боится его не просто так? Ледяная пауза. — Что ты хочешь сказать? Катя медленно подняла руки — тонкие, с едва заметными шрамами от кухонных ножей. — Что если эти... расчёты... начались не после? Дима побледнел и опустился на стул, будто кто-то перерезал ему подколенные сухожилия. Его колени дрогнули, руки беспомощно повисли вдоль тела — сильные мужские руки, которые сейчас не могли удержать даже собственный вес. — Ты думаешь... — Я вижу, — Катя начала методично вышагивать по кухне, её босые ноги оставляли на линолеуме следы, похожие на знаки вопроса. — Мира сжимается, когда рядом мужчина выше её ростом. Она задерживает дыхание, когда кто-то проходит слишком близко. Она резко остановилась перед окном, где ночь была такой же чёрной, как чьи-то волосы. — Когда ты нечаянно хлопнул дверью, у неё задрожали веки. Как у собаки, которую били. Дима сглотнул. В горле застрял ком, горячий и колючий. — Может, он просто... — Посмотри на меня! — Катя ударила ладонью по столу. — Почему Егор, психолог, нарушает профессиональную этику ради них? Тишина повисла между ними — тяжёлая, липкая, как кровь на бинтах. Катя медленно разжала пальцы. На ладони остались красные полумесяцы — ровно четыре, по количеству ногтей, впившихся в плоть. — Ты действительно хочешь впустить его в их жизнь? За окном проехала машина, и на секунду тень решётки легла на лицо Димы — полосатая, как тюремные прутья. — Я не... не знаю... Катя опустилась перед ним на колени. Её руки, обычно такие тёплые, сейчас были холодными, как скальпель. — Они выживают, Дима. День за днём. Час за часом. — Она провела пальцем по его щеке, собирая несуществующие слёзы. — Если мы сорвём этот пластырь... кто знает, что откроется под ним? Дима закрыл глаза. Перед ним проплыли образы: 1. Сергей, смеющийся за кулисами с бутылкой виски 2. Соня, складывающая молекулы из шариков 3. Мира, поправляющая рукав, чтобы скрыть это. — Что нам делать? — его голос звучал чужим, разбитым. Катя посмотрела на трещину в чашке. Теперь она напоминала реку на карте — ту самую, через которую нет обратного пути. — Мы будем молчать. — Она поднялась, отряхивая колени. — Пока не поймём всю правду. В её голосе была сталь, которая заставила Диму вздрогнуть. Где-то в доме тикали часы, отсчитывая секунды перед бурей.